О чем эта статья

• «Кто со мной на АЭС?» История ликвидатора, который провел в зоне больше года
• «Все разворочено, и какая-то странная дымка висит». Воспоминания вертолетчика
• «Тянешь бумажку — и это твое». Как переселенцы получали квартиры в Минске
• Самосел: «Чтобы выжить, мне нужны только ведро соли и два мешка муки»
• Ученые в Чернобыльской зоне: «Мы и в центре волчьей стаи оказывались»
• Как выглядит белорусская часть зоны отчуждения сегодня

«Кто со мной на АЭС?» История ликвидатора, который провел в зоне больше года

На устранение последствий аварии направили сотни тысяч людей. Военные, пожарные, инженеры, водители, медики — тех, кто прошел через зону, позже назовут одним словом: ликвидаторы. Среди них был и Петр Ивахненко — замкомандира батальона 259-го отдельного механизированного полка гражданской обороны. В зону он попал в мае 1986-го и провел там больше года — дольше, чем многие другие. Его монолог мы записали в 2014 году.

Ивахненко вспоминал, как в конце апреля в части появились слухи. Говорили о том, что в Чернобыле «что-то произошло». Но служба шла своим чередом. О том, что случилась беда, узнал от жены — она работала шифровальщицей — в часть пришла секретная телеграмма. И уже через несколько дней его и других сослуживцев отправили в зону — под Брагин.

Там они вели химическую разведку, обваловывали Припять, строили могильники. Рыли котлованы, обкладывали их резиной, закапывали в ямы остатки разрушенных домов и верхний слой земли.

Из защиты — только плотный зеленый костюм с пропиткой, спасающий от пыли, и противогаз. «Но первый страх быстро прошел. И вот уже вскоре и солдаты, и офицеры, наплевав на опасность, противогазы снимали», — вспоминал Ивахненко.

Лето в зоне обманывало — внешне все выглядело почти нормально. «Представьте: лето, огороды пустые, вишни, яблоки, клубника. Клубника по радиации превышала норму в 700 раз. А мы ей объедались. Ловили рыбу в реке, бешено радиоактивную. Это послевкусие никогда не забыть. Как будто железо съел, а оно застряло в глотке. И жужжание в ушах — постоянное, непроходящее. Будто какой-то самолет все время в небе. Кружит и кружит».

Одной из самых тяжелых задач стало отселение людей: «Мы отселяли людей, фактически выпроваживали их. Нам давали грузовики, автобусы — грузили туда свиней, коров. Все и всех вывозили из зоны. На Полесье богатые деревни. Красивые, ухоженные. И все стоят мертвые, пустые. Это поражало».

При всем этом ощущение, что они делают что-то важное, не исчезало.

«Как тогда говорили, спасаем мир от ядерной чумы. Это был, что ли, наш долг. Никто не бежал. Офицеры чередовались. Я выхожу перед строем, говорю: „Кто со мной на АЭС?“ И желающие всегда находились».

Полк Петра Ивахненко проработал в зоне год и один месяц. По его словам, дольше в СССР не держали никого. Вывели их только после того, как жены начали писать письма в международные организации — именно это и сработало.

«Все разворочено, и какая-то странная дымка висит». Воспоминания вертолетчика

В первые недели после аварии к станции направили военных вертолетчиков. Они работали буквально вслепую: делали замеры, искали решения, пробовали разные способы, как справиться с тем, с чем мир еще не сталкивался. Внизу — ученые и ликвидаторы, вверху — экипажи.

Среди них был 34-летний белорус, майор Иван Ульянович — командир звена Ми-24. К весне 1986 года он уже прошел Афганистан и служил под Киевом, в Белой Церкви. Мы беседовали с ним в 2022-м.

Особых опасений тогда не было — сказывался и возраст, и опыт: «Все молодые, слишком смелые, после Афгана ничего не боялись». О радиации знали примерно на уровне школьного курса и всерьез рассчитывали, что проблему удастся быстро решить: «Мы были уверены, что наши ученые как-то заткнут все, законопатят — и будем жить дальше. Не может же быть, что это надолго».

Уже первый вылет над станцией показал, что все не так просто:

«Все разворочено, и над этим какая-то странная дымка висит, что-то испаряется оттуда. Тогда ведь с земли и воздуха все это дело заливали и забрасывали всем подряд».

Вертолет Ульяновича не участвовал в засыпке реактора — задачей его экипажа были замеры и разведка. Они шли круг за кругом над эпицентром и окрестностями, садились там, где нужно было взять пробы, и снова поднимались в воздух.

Кабину изнутри обшили свинцовыми листами — работы выполняли люди из КБ Антонова, и это была единственная более-менее реальная защита. Ивана Ульяновича до сих пор удивляет, как это сделали: «Там ограниченное пространство, всюду рычаги, выступы — но они исхитрились сделать так, будто эти пластины там всю жизнь и лежали. Ничего не мешает пилотировать».

Экипажу выдали мешочки со свинцовой дробью — их раскладывали на колени, по бокам, у пояса. «Неудобно, конечно, но велели использовать».

Никаких специальных препаратов или питания не было, радиация оставалась чем-то невидимым и потому как будто не до конца реальным. «Вообще мы довольно спокойно к ней относились, ее же не видно, она не пахнет, — вспоминал он. — Ходили раздетые, загорали. Да и начальства вокруг много, раз оно не боится — так и нам, выходит, нечего опасаться».

Командировка длилась 15 дней. Какую дозу он получил за это время — точно неизвестно. Позже в справке указали 17,3 рентгена, но сам он в эту цифру до сих пор не верит.

После Чернобыля Ульянович еще пытался вернуться к обычной службе, собирался снова в Афганистан, но здоровье быстро дало о себе знать. В 1991 году его признали негодным к полетам. О болезнях он говорит неохотно, но связь с той командировкой считает очевидной: «У всех до единого, кто со мною там был, есть похожие проблемы со здоровьем. Да не в возрасте дело...»

«Тянешь бумажку — и это твое». Как переселенцы получали квартиры в Минске

После аварии началась эвакуация. Сначала — ближайшие поселки и деревни: людей вывозили в спешке, разрешая взять только самое необходимое. Затем отселяли и более отдаленные районы — уже постепенно, в течение нескольких лет.

Часть переселенцев оказалась в Минске. В конце 1980-х — начале 1990-х для них строили дома в Малиновке, Шабанах. Сюда переезжали семьи из Брагина, Наровли, Ветки, Чечерска.

Несколько лет назад мы прогулялись по Малиновке и поговорили с людьми, которые переехали сюда из этих мест. Весну 1986-го и тот день, когда «взорвался Чернобыль», они хорошо помнят до сих пор:

«В субботу мы провожали наших гомельских гостей домой, — вспоминала Надежда. — И на вокзале узнали, что билетов не достать: забиты автобусы, многие уезжают, что-то случилось».

Сначала — слухи. Потом — странные детали, которые не складывались в понятную картину. Затем в город пришли военные. «Мыли крыши, снимали слои земли. У нас скамейка под окном „фонила“ на 2 рентгена. Мыли-мыли, стирали-стирали — ничего не помогало, — вспоминала Светлана. — У меня там было много цветов: когда слой земли снимали — я по ним плакала. Но мы еще шесть лет жили как обычно».

Давали свободное отселение — можно было ехать куда угодно. Минск выбрали многие. Квартиры распределяли как жребий — вытягивали бумажки с адресами. «Было много людей, на сцене — комиссия, на столе — листочки: этаж, квартира, район. Тянешь — и это уже твое».

Так в начале 1990-х появились «чернобыльские» дома в Малиновке и Шабанах.

Первые впечатления от новой жизни были далеки от идеальных. Район новый, кругом стройки, грязь. Но главная сложность была не в быте. Тяжелее всего было смириться с тем, что привычная жизнь — двор, огород, свои люди — осталась там.

«Первое время нам выделяли участки за городом, и люди там сажали картошку», — вспоминала Светлана.

Кто-то возвращался. Кто-то оставался. А кто-то пытался перенести кусочек прежней жизни с собой — иногда буквально.

«У нас жила Емельяновна. Скучно было ей одной, а муж остался в Брагине. Привозят как-то от него передачу — большой ящик. А там 15 кур — чтобы „не было скучно“. Она их сначала на балконе держала, кудахтали там, конечно», — рассказывала Светлана.

Малиновка в те годы выглядела непривычно: новые дома, и рядом — совсем другая, привезенная из деревень жизнь.

«Бабушки все сидели на лавочках у подъездов, пели деревенские песни, столы прямо во дворе накрывали», — вспоминала Елена, переселенка из Наровли.

Самосел: «Чтобы выжить, мне нужны только ведро соли и два мешка муки»

Тогда, в 1986-м, уехали не все.

Кто-то сразу отказывался — просто не садился в автобус. Но таких было немного. Куда чаще происходило другое: люди уезжали, пытались устроиться на новом месте — и возвращались. Не смогли привыкнуть к городу, к жизни без земли и хозяйства.

Была и еще одна причина, о которой тогда не слишком говорили. К переселенцам порой относились настороженно и даже враждебно.

«Принимали их не везде хорошо. В магазин зайти было невозможно: чернобыльцами называли. Знаю случай, когда одна сестра у себя другую с детьми не приняла. Некоторые люди считали их заразными», — вспоминала в разговоре с нами Мария, жительница деревни Гридни Наровлянского района.

Эта деревня, где до аварии жило более 300 человек, по-своему уникальна. Ее название успели выбить на памятнике «мертвым» чернобыльским деревням в райцентре. Казалось, это уже точка. Но спустя пару лет люди начали возвращаться — и не по одному, а десятками. Еще около двадцати лет назад здесь официально жили 26 человек, среди них были и трудоспособные, и дети. Сегодня почти никого не осталось.

Один из тех, кто сначала уехал, а спустя годы вернулся, — Михаил Расеенко из деревни Березки Добрушского района. Нам удалось пообщаться с ним в 2018 году.

О первых днях после аварии он вспоминал спокойно — тогда это еще не воспринималось как катастрофа.

«Я приехал домой 25 апреля из Минска. Отец говорит: „Завтра выгоняем стадо коров, будешь помогать“. В субботу так и сделали. Жара стояла, солнце пекло. На следующий день я на рыбалку пошел. Помню, южный ветер был, пыль пошла. Наглотался ее, а потом не мог понять, что со мной: засморкал все платки, как аллергия началась».

О том, что произошло, в деревне узнали только через несколько недель — из телевизора. Потом пошли слухи, разговоры, тревога.

Некоторые уезжали сразу — в основном те, кто не был привязан к месту. Местные держались дольше. А старики — до последнего.

«Одного деда, Захарыча, сын уговорил уехать. Загрузили вещи в КамАЗ, везут. Привезли, показывают: вот тебе дом. Он посмотрел и говорит: „Разворачивай машину, это не мое“. И поехал назад».

Многие потом жалели, что уехали. «Один мужчина говорил: „Если бы разрешили вернуться в свою хату, пополз бы на корячках“.

Отец Михаила тоже не захотел уезжать: «Три раза приезжала комиссия: „Дедушка, даем квартиру в Гомеле. Если отказываетесь — распишитесь“. Он расписался трижды и обложил их трехэтажным матом. Предлагали за дом 20 тысяч. „Что я, родовое гнездо продам за эти вонючие доллары?“»

Одиночество не пугает — скорее наоборот.

«Мне говорят: „Тебе там скучно“. А вы попробуйте обработать два гектара земли, держать тридцать пчелиных семей. Я и дрова сам заготавливаю. У крестьянина на это месяц уходит. С бензопилой — полмесяца. Мне никто не варит и не стирает. Разве есть время скучать?»

Жизнь Михаила выстроена вокруг труда — как он и считает правильным. А чтобы выжить в отселенной деревне, надо не так много:

«Мне нужны только ведро соли и два мешка муки. Заведу козу — будет молоко, сыры, остальное есть. Буду печь хлеб, блины. Для деревни главное — дрова и вода. А там можно жить».

Ученые в Чернобыльской зоне: «Мы и в центре волчьей стаи оказывались»

Остались не только самоселы. В самой глуши чернобыльской зоны стоит одинокий дом, где до сих пор теплится жизнь. Это научно-экспериментальная станция «Масаны» — единственная в своем роде. До Чернобыльской АЭС отсюда всего 14 километров.

Станция работает с 1996 года. До аварии здесь была обычная деревня. Весной 1986-го уровень радиации доходил до 100 тысяч микрорентген при норме в 10—20. Потом территорию дезактивировали, а один из домов — бывший учительский — превратили в базу для ученых.

Исследователи живут и работают здесь вахтами: приезжают на две недели, потом их сменяют другие. Их задачи — наблюдать и фиксировать, как ведет себя радиация и как меняется жизнь вокруг. Изучают, как радионуклиды уходят в почву и воду, как на них реагируют растения и животные. Ловят рыбу, собирают грибы, выращивают растения — исследуют все, на чем может сказываться повышенный фон.

Иногда эта работа становится опасной.

«Работаю в лесу, все тихо. Вдруг собака начинает к ноге жаться. Смотрю — из травы медведь на меня идет. Сначала на четырех лапах, потом на две встает. Ну, думаю, надо его сфотографировать», — рассказывал нам сотрудник станции Александр Чудинов.

Пока разбирался с телефоном — зверь отступил, но оставался в зоне видимости. Александр спрятался за дерево, сделал оттуда пару кадров и бросил рядом с собой петарду, чтобы отпугнуть зверя.

«Я их всегда с собой ношу. В этих местах без этого никак. Мы и в центре волчьей стаи оказывались, и кабанов встречали. Это дикая природа — здесь надо уметь себя поставить».

Зимой тут совсем другой мир.

«Бывает жутковато. Солнце село — и все, день закончился. Темень такая, что без фонаря не найдешь дорогу, тишина — и только волки где-то воют».

При этом сами ученые о радиации говорят спокойно.

«Ее не надо бояться — ее надо уважать. Тогда все будет нормально».

Как выглядит белорусская часть зоны отчуждения сегодня

Полесский радиационно-экологический заповедник — самая загрязненная территория в белорусской части чернобыльской зоны. Место, куда люди не вернутся еще тысячи лет. Где-то уровень радиации превышает норму в 10 раз, где-то — в 100 и больше. На вид — обычная трава, мох, лес. Но в почве и пыли могут скрываться сверхопасные «горячие частицы» — невидимые глазу микроскопические фрагменты разрушенного ядерного топлива.

На землях, где раскинулся заповедник, до аварии жили 22 тысячи человек, было 92 деревни. Часть из них захоронили, но многие так и остались — пустыми.

Сегодня на эти места можно посмотреть. В заповедник водят экскурсии — по маршрутам, где находиться относительно безопасно.

Погонное когда-то было большим селом: более тысячи жителей, школа, дом культуры, ферма, магазины. Теперь это место выглядит как лес, где сквозь деревья проступают здания с выбитыми окнами. В бывшем доме культуры — пустой зал, разломанные кресла и сцена с транспарантами.

В школе еще угадываются предназначения кабинетов. Портреты писателей — здесь изучали литературу. Рядом — остатки приборов и пробирки, значит, химия. Но все это уже не жизнь — скорее, память о ней.

«По Припяти ходили скоростные теплоходы „Ракета“. Местным жителям порой было проще добраться до Киева, чем до Гомеля, — рассказывал наш экскурсовод из администрации заповедника. — А жили люди небедно, особенно в Погонном. Один из наших водителей вспоминал, что в обычную деревню можно было приехать на танцы на „Восходе“. А в Погонном у девушек котировались парни исключительно на „Явах“ и „Ижах“».

В других деревнях картина та же. В одной из хат до сих пор висит отрывной календарь — 3 мая 1986 года. Последний день, когда здесь ночевали люди. Они уезжали, думая, что ненадолго.

Солнечный — единственное место в белорусской зоне, где сохранились четырехэтажные дома. Поселок строили в середине 1980-х как образцовую «деревню будущего»: рядом планировали крупный животноводческий комплекс, сюда приглашали молодых специалистов, давали работу и бесплатное жилье. Были школа, торговый центр, почти достроили дом культуры.

Сегодня квартиры совершенно пустые, даже отделки как таковой почти не сохранилось. О прежней жизни напоминают только случайные детали: обрывки фотопленки и диафильмов, школьный рюкзак с катафотом, одинокий сандалик среди осыпавшейся штукатурки.

Среди леса попадаются странные напоминания о прошлом: ржавый буксир, который когда-то тянул паром через Припять, брошенные локомотивы, старые дороги, ведущие в никуда.

Люди здесь появляются редко. Не считая туристов, раз в году — на Радуницу. Приезжают на кладбище, приводят в порядок могилы, поминают родных. А потом идут в свои деревни — туда, где прошли детство и молодость. Заходят в школу, если она еще стоит, открывают двери домов, смотрят молча — и уезжают. До следующего года.

Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро

Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by