Место, где пересеклись судьбы спасенных и спасителей

Деревня Поречье, что в Пуховичском районе, и сейчас кажется затерянной в глуши. В стороне от крупных дорог, среди неосушенных болот и густого леса, она выглядит как классический партизанский край. Впрочем, во время Великой Отечественной здесь и был партизанский край.

Значительную часть войны местные деревни контролировали советские партизаны, немцы сюда наведывались нечасто. Партизаны вместе с подпольщиками в 1942 и 1943 годах приводили в эти леса людей, вырвавшихся из Минского гетто. В основном это были дети и подростки. Некоторые бывшие пленники выходили на небезразличную деревню сами.

Партизаны расселяли детей по хатам. Особенно много таких квартирантов досталось Поречью.

— Почти вся деревня участвовала в спасении, — рассказывают сегодняшние жители, дети и внуки тех, кто спасал.

Укрывали детей и в соседней Ильинке (прежнее название — Святое), и в Дубовом, что чуть дальше по реке Птичь.

Некоторые местные жители позже получили почетный статус праведника народов мира — такое звание израильский институт «Яд Вашем» присваивает неевреям, спасавшим евреев в годы Холокоста. Добивались статуса деревни-праведника и для всего Поречья, но не срослось.

По состоянию на 2015 год на всем земном шаре было более 25 270 праведников мира, из них более 790 — из Беларуси. Процедура признания очень серьезная, требует документов и показаний свидетелей, а последних с каждым годом найти все сложнее.

Голос из Минского гетто. Фрида: «Страшно там было всегда»

Фриде Лосик (позже Рейзман) было 7 лет, когда она впервые оказалась в окрестностях деревни Поречье. Сейчас ей 90. Чтобы послушать ее историю, мы с вами на время перенесемся из пуховичских лесов в минскую многоэтажку.

— Громко говорите! Громко! Еще громче! — говорит она журналистам.

Уже кричу, но теперешний слабый слух так и не позволяет Фриде Вульфовне настроиться на мой голос. Записываю вопрос в блокноте — она отвечает, потом опять. Дело пошло.

На руках собеседницы элегантные браслеты и кольца: сын — ювелир.

Сложно представить, но в раннем детстве Фрида отморозила пальцы во время облавы в гетто.

Ее родители были евреями: мама — дочь возчика из Шацка, папа — сирота из Уфы. Примерно в 1925 году молодожены приехали жить в Минск. Вульф устроился сапожником на обувную фабрику Кагановича (теперь это «Луч»). Семья с тремя детьми (помимо младшей Фриды, были еще два сына — Михаил и Лазарь) снимала квартиру на улице Мясникова.

— Соседями нашими были евреи, белорусы, татары, — вспоминает Фрида. — И все друг друга понимали!

В 1940 году семья уехала в Белосток: отца перевели работать на тамошнюю фабрику начальником цеха. Там мужчина успел потрудиться год, как раз до отпуска. 20 июня 1941-го Вульф уехал по путевке в Друскининкай, а 22-го Германия напала на СССР.

— Война! Ну, мама, конечно, рвется на родину. И мы две недели шли пешком в Минск… Пришли, а тут уже немцы.

И очень скоро везде появились объявления: «Всем жидам — в гетто!»

Так семья оказалась в квартире на улице Республиканской, внутри страшной зоны «только для евреев».

Отец Фриды тоже вернулся в Минск, нашел родных и стал участником подполья.

— Прямо под моим матрасом на Республиканской прятали наганы, винтовки, — рассказывает давно уже выросшая девочка. — Однажды была облава, о которой папу кто-то предупредил. Он успел скрыться и вынести оружие, а мама нам крикнула: «Дети, никого не выдавайте!»

Тот обыск случился зимой.

— Я не могла надеть валенки из-за страшных чирей на ногах, сидела дома в чулочках. Но, когда появились немцы, поняла, что надо тикать. Какой-то инстинкт! Рванулась к дверям, в сенцы. Потом улучила момент и тиканула в туалет — тогда они еще стояли на улицах. Хорошо, что подпольщики следили за нашей квартирой и видели, где я укрылась. Но забрать меня никак не могли: ходил часовой! Когда немец наконец отлучился, меня достали из-за задней доски туалета. У меня уже были отморожены ноги и руки, мама думала, что отвалится палец.

Весной подпольщики помогли своему товарищу Вульфу Лосику связаться с семьей.

— К маме в гетто подошел парень молоденький, говорит: «Я тебя заведу к мужу». Мама взяла с собой меня.

Вы знаете, где была их встреча? Там, где на Немиге мост, как идти в город, с левой стороны стоял дом в руинах.

Парень свистнул, и нас подняли на второй этаж. Среди развалин оказалась вполне целая комната. И я увидела папу! Он объяснил маме, что завтра уходит из Минска. Помню, она ему говорит: «И ты оставляешь меня одну с тремя детьми»? Он сказал: «Лазаря я заберу с собой».

Вульф и Лазарь Лосик ушли в партизаны. Их отряд имени Кутузова стоял как раз в районе той самой деревни Поречье.

— Когда вам было страшно в гетто?

— Всегда! Всегда с оглядкой, всегда начеку. Всегда держишь в уме, что надо оглядываться, прятаться.

Девочка часто дежурила у ворот, которые были у кинотеатра «Беларусь». Если в гетто входил немец или полицай, она бежала к маме и била тревогу.

— С каждым погромом гетто сужалось. Скоро мы жили уже очень скученно, по пять семей вместе, спали по очереди, — вспоминает женщина.

29 января 1943 года ее среднего брата Мишу увели как будто на работу, но он не вернулся больше никогда.

Во время облав евреи прятались в «малинах» — так называли потайные места, схроны.

— Одна «малина» была на чердаке, в длинном деревянном доме где-то на три квартиры. Во время четырехдневного погрома мы сидели там. Среди нас была девочка 3 лет — она заплакала. А вы представьте: четыре дня ребенок без движения, без еды! Но это было опасно для всех, и ее задушили — на глазах у матери. Потом рванулись ко мне: я же тоже ребенок. Но я была постарше, моя мама сказала: «Не трогайте, она будет лежать тихо!» И я лежала как столб.

Тот самый погром длился с 28 по 31 июля 1942 года, за четыре дня были убиты, как пишет «Википедия», «около 10 000 или даже 25 000 человек». А маленькая Фрида осталась в живых.

Но жить было тяжело, не хватало питания. На мой вопрос об этом собеседница с иронией говорит:

— О, кушать — это была даликатная вещь! Кушать было нечего. Кому-то получалось, например, выменять кофту на еду. Но иногда из-за проволоки обманывали. А у нас и обменять было нечего, мы же шли пешком из Белостока. У мамы даже запасной рубахи не было. Помню, у нее до войны была подруга Сонечка. Мама пришла к ней из гетто и говорит: «Сонечка, дай рубаху переодеть!»

А та отвечает: «Дорочка, а зачем тебе? Ведь говорят, что завтра всех евреев убьют». Вот так.

Дора с дочкой протянули в гетто до лета 1943-го.

— Однажды мама мне говорит: «Завтра ты выйдешь отсюда». И мы назавтра целый день просидели под проволокой на Танковой. Мама мне показала: «Видишь подводу? Беги к ней». И мы нашли тот момент, когда рядом не было ни немцев, ни полицаев — и я юркнула под проволокой. На подводе уже сидел еще один ребенок, уже после войны я узнала его имя — Мишка Шнейдер. Я тихо села, и подвода тронулась. Где-то у Западного моста возчика остановили немцы, что-то проверили, выпустили. Надо сказать, я тогда была не похожа на еврейку: белая как лунь, голубоглазая.

Из гетто Фриду вывез крестьянин деревни Узляны, но его имени спасенная девочка так и не узнала.

— Он так спас человек десять, а потом сам погиб.

Оказалось, операцию по вывозу двух детей организовали их старшие братья — партизаны. В деревне Озеричино Фриду догнала мама. Обе недолго пожили в Поречье, а потом ушли поближе к отряду, в деревню Ильинка (все местные по очень старой памяти называют ее Святое).

— Там мы жили у Палладии (Пелагея Андреевна Шашок. — Прим. Onlíner) до конца войны. У нее был сын Васька — наверное, года на два старше меня. Мы с ним дрались за место на лаве, — смеется Фрида Рейзман.

Местные делились со своими обездоленными гостями едой и всем, что имели.

— Иногда мы ходили на обед к партизанам в отряд имени Кутузова — они нас кормили. А у меня волосы все лезли на глаза.

Командир отряда мне часто говорил: «Состриги гриву: ослепнешь».

На новом месте дети чувствовали себя свободными. Тут прятаться приходилось по большому счету именно во время облав.

— Тогда у нас начинались «марафоны». Местные знали все тропочки в лесу, где пройти, чтобы никто не нашел. И уводили нас туда с собой. Так мы и дожили до конца войны.

Прошу подробнее рассказать о спасительнице.

— Какой была Палладия, говорить невозможно! Это не люди, это небожители! — говорит Фрида.

После освобождения Фрида с мамой (а позже и отец с Лазарем) вернулись в Минск, на ту же Республиканскую.

— Помню пленных немцев. Они ходили по дворам и просили: «Brot, brot, brot!» (хлеба. — Прим. Onlíner). И мама им давала. А я ее так ругала. Кричу: «Почему?! Они убили всех твоих родных, а ты им хлеб даешь!» А мама говорила: «Ну мы же не они. Они кушать хотят».

Но мы, дети, забрасывали этих пленных камнями.

Голоса из деревень. Сын праведницы: «Мать обвязывала девочке ножки лапками деревьев, чтобы согреть»

Пелагее Шашок из Ильинки (Святого) присвоили звание праведницы мира в 2002 году, но умерла женщина раньше. Сейчас эта деревня так мала, что больше похожа на хутор из нескольких хат.

— Да, тут и жила моя «бабулька Паладдзя», — кивает внук Николай Шашок. — Правда, дом сильно изменился: его несколько раз достраивали, совсем заменили печку.

— Вы знаете, о войне бабушка мне особо не рассказывала, и мой отец тоже, — добавляет мужчина. — Знаю вот, что кушать им нечего было — ходили на болото собирать яйца птушыныя.

Светлана Александровна, соседка Николая, считай, на поколение старше него. Во время войны женщина была ребенком.

— Мы с Фридой много вместе гуляли. А ее мама Дора дружила с моей, — рассказывает женщина. — Если тут появлялись немцы, приходилось прятаться. И вещи ховали, кто что мог. Иногда уходили в буданы — шалаши на болоте.

Мы, сельские жители, прятались на одной гряде, а партизаны — на другой, чуть подальше, в землянках.

По весне местные собирали на поле пропитание. Мерзлые картофелины называли пышками.

После победы Фрида с Дорой не раз приезжали в гости к Палладии.

— Помню, как все соседи удивлялись, что Дора щуку варила в молоке! Мы все гадали, вкусно ци не, — посмеивается Светлана Александровна.

В Поречье многие делятся воспоминаниями о других спасавших и спасенных. Валентина Петровна — бывшая учительница, в 1970-х она обошла с разговорами о войне многие хаты: собирала информацию для школьного музея.

— Где-то жили дети, а где-то — и взрослые евреи. Мне запомнилась история Анны Прокопковой. У ее соседей оставили трех детей из гетто, а у нее — никого. Тогда соседи попросили: «Забери себе хоть одного». И она забрала. Только привела ребенка в дом — надо же, немцы идут! Так она быстро открыла заслонку у печи, вытянула котел с водой, говорит хлопчыку: «Лезь!» И он полез в печь. Немцы пришли, поглядели, но открывать ничего не стали.

На скамейке поджидает автолавку Елена — племянница Анастасии Хурс.

— Тетка Наста приняла в доме девочку Майю. Но вы лучше расспросите у ее сына родного, Владимира. Он много об этом знает.

Владимир и правда рассказывает большую историю о женской храбрости.

— Майя совсем маленькая была, когда попала к моей маме. Девочка была слабая, много вшей. Сирота: ее родителей убили в гетто. У нее остался только старший брат Иосиф, который и привел ее в деревню. Но жил он не в нашей хате, а через речку — там, где стояли партизаны. Сюда в гости приходил, так что мама помогала и ему.

В хате жила и пожилая свекровь Анастасии — бабушка Вера.

— Если подозрительный какой человек шел, мама отправляла Майю на печку к бабушке Вере. Та тоже очень полюбила девочку — прятала ее, рассказывала ей сказки.

Маленькая Майя ей говорила: «Бабушка, когда стану взрослой, я вас одену и накормлю».

Анастасия Хурс рассказывала сыну, родившемуся уже в 1950-х, как тяжело ей с маленьким ребенком было пережить двухнедельную немецкую блокаду. Об этом событии в Поречье, кажется, припоминают все. Тогда жители скрылись от немцев на дремучих болотах. Оккупанты следом по опасной территории не пошли, но две недели не давали людям выйти назад.

— И они там сидели почти без еды, без воды. Холодно было. Моя мать этой девочке обвязывала ножки лапками деревьев, чтобы согреть. Однажды Майя сильно плакала, а это было опасно для всех.

И моментно, чтобы заглушить плач, пришлось затыкать ей ротик мхом, представьте.

Мама мне потом как-то сказала: «Некоторые и собственных детей в войну оставляли, если надо было свою жизнь спасти. И я ведь бы могла где-нибудь оставить, бросить — и все списали бы на войну, попробуй разберись. Но не могла: очень жалела этого ребенка». Считаю, это мужество. Вообще же, прятать евреев было опасно. Если бы немецкие каратели об этом узнали, сожгли бы всю деревню. Но даже полицаи, которые жили в Поречье, никого не сдали! Может, потому, что понимали: их дома в случае приезда карателей тоже будут гореть.

Самой Анастасии Хурс не было и 20 лет, когда к ней привели «на постой» малышку. Молодая женщина тогда была замужем за Семеном Хурсом, который, скорее всего, пропал в Тростенце под Минском.

— Как-то маме сказали, что Семен там в концлагере. Это было зимой. Она наварила картошки и по снегу прошла пешком 100 километров. Обморозила руки, но дошла. В Тростенце у пленных спрашивала из-за проволоки: «Здесь Семен Хурс? Здесь?» Отвечали: «Нет, нет». Видела она тогда и умерших, сложенных у забора, как дрова. Картошку, сваренную дома, она раздала людям за проволокой, несмотря на то, что немцы пугали ее автоматами и собаками. Говорила, голодные люди за такое угощение чуть не дрались. И еще запомнила страшную картину: пленные идут в колонне, один на ходу падает, умирает, а второй сразу же с него срывает сапоги.

После войны подросшую и уже близкую Майю Анастасия Хурс отдала в интернат. Объясняла: сама молодая, голодная, нет сил поднять.

Выросшая Майя Крапина (Левина) не обиделась и потом добилась для своей спасительницы звания праведницы мира, а еще мечтала и о статусе деревни праведников для всего Поречья.

— Майю, кстати, отвозили на лошади в Пуховичи в интернат дважды. В первый раз девочка сбежала по пути и вернулась, — добавляет Владимир.

Отъезд из гостеприимных хат был еще одной большой драмой для тех еврейских детей, у кого не осталось родителей.

— В деревне Дубовое у Веры Назаренковой жил мальчик, — снова вспоминает учительница Вера Петровна. — Когда война закончилась, за ним не приехали родители, а приехало государство. Но он сказал: «Я не жид, я белорус! Никуда не поеду!» И спрятал свои метрики. Дети дубовские тоже организовались: сообщали другу, если на дороге появлялся кто-то чужой. А он бежал в лес, залазил на дерево и там сидел. Так и остался жить у Веры в семье. Пошел в начальную школу в Дубовом под их фамилией, потом перешел в нашу школу, а оканчивал десять классов уже в Омельно. И вот наступило время ему получать аттестат. Он приносит метрику, а там совсем другая фамилия!

Не знаю, как тогда с этим разобрались. Знаю, что на пенсии он уехал в Израиль. Все остальные спасенные дети из наших деревень выехали.

Прохожие, которые в первые минуты встречи с журналистами говорили «Да где вы уже кого найдете!», вспоминают все новые имена той героической истории.

— Говорили, батюшка Слабухо из нашей церкви прятал еврейских детей под престолом. Когда у него потом спросили, как же так вышло, ответил: перед богом все равны, — рассказывает Зоя Шашок на одной из двух улиц Поречья.

Да и бабушка самой Зои Михайловны скрывала детей от немцев «пад прыпечкам».

А на другой улице раздаются такие фразы:

— А у Хилимона нашего в хате тоже был какой-то мужчина!

— У Зины Варивончиковой и у бабы Агапы были евреи.

— Самое интересно про своих евреев рассказывала Оля Антонкова…

В 2000 году у советского памятника партизанам в Поречье появился еще один. Теперь перед ним 40 больших подсвечников — чтобы поставить свечу за каждую душу, согретую обычными соседями.

— Когда солдат шел в бой, он рисковал своей жизнью. А мирные жители за сокрытие евреев рисковали сразу всем: собой, своими семьями, всей деревней, — говорит Михаил Рейзман, сын Фриды, девочки из гетто.

Уверен, это подвиг, о котором надо говорить.

В официальном списке праведников Беларуси (издание 2015 года) зафиксировано 12 человек из Поречья и двух соседних деревень. На самом деле спасителей было больше.

Праведники мира

Поречье

• Праведник: Анастасия Хурс. Спасенная: Майя Крапина (Левина). Год присуждения звания: 1994.
• Праведники: Емельян и Кристина Хурсы, их сын Василий. Спасенный: Михаил Новодворский. Год присуждения звания: 1994.
• Праведники: Афанасий и Прасковья Шашок, их дочь Анастасия. Спасенная: Вера Суркова (Равницкая). Годы присуждения звания: 1997, 1998.
• Праведники: Михаил и Евгения Шашок, их сын Александр. Спасенный: Евгений Мачиз. Год присуждения звания: 2002.

Ильинка

• Праведник: Пелагея Шашок. Спасенная: Фрида Рейзман (Лосик). Год присуждения звания: 2002.

Дубовое

• Праведник: Вера Назаренко (Асауло). Спасенный: Самуил Рухавец. Год присуждения звания: 2005.

Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро

Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by