А завтра ты продашь родину. Легенды и мифы о «минском Бродвее» и столичных стилягах

Столичному хипстеру вряд ли придет в голову мылить ноги, чтобы влезть в узкие, как Босфор, джинсы скинни. И уж тем более он не станет опасаться, что вызовет праведный гнев минчан во время вечерней прогулки по проспекту Независимости. Зато дедушки столичного хипстера лишний раз подумали бы, стоит ли менять фуфайку и сапоги на пиджак и туфли на «манке». Рассказ о Минске пятидесятых, стилягах и контркультуре того времени — в материале Onliner.by.

Минский Главпочтамт. Вы отправляетесь на вечернюю прогулку по «Бродвею»: красивая яркая одежда, прическа, ради которой вы пару часов провели возле зеркала, уверенный взгляд, твердая походка — прохожие оглядываются на вас, девушки улыбаются, а встречные ребята с завистью оценивают стиль. Неожиданно к вам подходят двое, завязывается словесная перепалка — и вот через несколько минут вы уже в дежурной части. Прическа испорчена ножницами, узкие брюки разрезаны, а суровый мужчина менторским тоном рассказывает вам о нормах приличия. Добро пожаловать в Минск пятидесятых.

После выхода российского фильма «Стиляги», частично снимавшегося в белорусской столице, всерьез заговорили про «минский Бродвей» — якобы место притяжения модников, щеголявших на нынешнем проспекте Независимости немыслимыми по тем временам нарядами. Мол, во многом эта музыкальная комедия списана именно с нашего «Бродвея». Хотя снят фильм с присущим жанру гротеском, а сама жизнь советских модников, даже несмотря на конфликт, описанный в ленте, показана слишком пестрой.

Образ стиляги — это ботиночки на «манке» — высокой подошве (купить такие в Союзе было практически невозможно, поэтому большинство тех, которые ходили «по стилю», самостоятельно клеили каучук на подошву), яркие двубортные пиджаки с плечами «вниз», пестрые галстуки, гавайские рубашки и брюки-«дудочки», которые самостоятельно ушивали до 22 сантиметров в диаметре, в то время как нормой легпрома считались 32 сантиметра.

Советская сатира раз за разом обличала «рабов западного капитализма» и придумывала ужасающие истории: мол, нужно мылить ноги, чтобы влезть в эти штаны, или же запрыгивать в них.

На самом деле стилягами в широком смысле становились люди, побывавшие на Западе, — представители интеллигенции. После поездок в Европу или, если особенно повезет, за океан они под впечатлением от увиденного старались разнообразить свою жизнь. Вслед за этими людьми меняли свои представления о моде и их дети.

* * *

Одними из тех, кто смог рассмотреть европейскую жизнь из-за железного занавеса, были советские спортсмены. Частые сборы за границей, соревнования в других странах — многие атлеты того времени распробовали вкус свободы и привезли с собой стиль, о котором большинство жителей Советского Союза даже не слышало. Среди счастливчиков-спортсменов был и Олег Николаевич Журавлев — минский боксер.

— Мы все время проводили на тренировках, сборах, исколесили весь Союз. Ездили и в Прибалтику, а там все было не так, как у нас. Одевались по-другому: покупали пиджаки, рубашки, галстуки. Нам казалось, что в Минске живется свободно, но, когда ездили на соревнования в Польшу, Румынию, оказывалось, что живут они лучше, чем мы, — рассказывает бывший спортсмен. — Стиляги щеголяли своими шмотками: туфлями на толстой подошве, узкими брючками, прическами. Они всегда приходили к нам на соревнования, помогали носить сумки — прилипали к нам. Просто в то время мы были известными спортсменами, а эти ребята к нам тянулись.

В принципе, я ничего плохого в них не видел. Они, конечно, отличались от нас, старались выпендриваться, но что в этом такого? Сейчас тоже наколки делают, пирсинг. С годами ничего не меняется — всегда есть люди, которые хотят выделиться.

Мода была такая: вечером мы всегда ходили по «Бродвею» — от Главпочтамта до Дома офицеров. Народу было много, ходили целыми бригадами по правой стороне улицы. Сначала к Дому офицеров, а потом разворачиваемся — и обратно. И так три-четыре раза за вечер. Ходили, разговаривали, заглядывались на девушек. Самое главное было — показать себя, в чем ты одет. Модники там кучковались, собирались в свою компанию, показывали себя на вечерах, танцах, старались быть ближе к нам. Ну а мы их иногда лупили: было ведь давление со стороны идеологического аппарата, проводились собрания. Бывали и облавы, ходили дружинники с повязками и ловили модников — вели их в опорные пункты на Комсомолке. Рассказывали, что стригли, распарывали брюки. И мы им помогали немножко. Почему? Видели, что ребята не правы.

Впрочем, сам Олег Николаевич тоже старался одеваться по моде. Покупал стильные пиджаки, галстуки и даже подумывал сделать себе оригинальную прическу. Но карьера спортсмена не позволила осмелиться на такой эксперимент.

— Мы ходили к парикмахеру возле гостиницы «Минск», — вспоминает Журавлев. — Ему рубль даешь, и он тебя красиво «обрабатывает» — под канадку. Потом уже пошли более длинные стрижки, но мы были спортсменами, нам волосы мешали. Выходишь на ринг, надеваешь маску — вся прическа испортится.

* * *

Однако старожилы-минчане говорят, что как таковых стиляг в Минске не было. В смысле, что централизованного движения, целого субкультурного слоя, противопоставлявшего себя официальной риторике советского Минска, не существовало. В масштабах одной из социалистических республик мощного костяка инакомыслящих и быть не могло: слишком мало здесь жило обеспеченных людей, которые могли позволить себе выглядеть не как все. Зато в советских журналах частенько публиковались разоблачительные пасквили и карикатуры: чтобы неповадно было.

— В Минске были модные ребята, которые учились в вузах — в большей степени в университете, потому что туда в основном поступали минчане, — рассказывает Майя Абрамовна Кривошеева, в 1952—1957 годах заместитель председателя правления клуба БГУ. — Например, в политехнический институт поступали в основном приезжие, а в нархоз шли те, кто не прошел в политех, — это уже был вроде как третий сорт. А в университете училось несколько человек, у которых, похоже, были родственники в Москве. И вот они носили ботинки на «манке», узкие брючки, широкие пиджаки с большими плечами «вниз» и яркие галстуки. Они «засветились» где-то году в 1953, и, как правило, это были очень талантливые ребята. Их еще называли космополитами. Они очень многим интересовались, пели песни вроде «Бедное сердце мамы еле стучит в груди», крутили пластинки на «ребрах» — записи Вертинского, Козина.

Можно ли было назвать их стилягами в общепринятом представлении? Вряд ли. Но стиль они держали. Со мной учился парень, которого даже исключали из университета за стиль — подошвы, галстуки — и песню «Бедное сердце мамы». Это были продвинутые ребята, которые имели собственное мнение. Один из них пытался защитить диссертацию по Mein Kampf Гитлера. Парня хотели выжить из университета, но он был слишком талантливым и неординарным человеком.

* * *

— Была у нас на курсе девчонка — просто невероятная, — рассказывает заслуженный артист Беларуси актер Эдуард Горячий. — Она делала себе немыслимые прически: у нее были длинные, до пояса, светлые пшеничные волосы, очень послушные, и она их укладывала как хотела — на что хватало фантазии. Устроили собрание, и, когда ее «разбирали», основным обвинителем был педагог-парикмахер: ему было обидно, что эта девушка делала прически лучше, чем он. По-моему, она потом вышла замуж за какого-то дипломата и родила ему пятерых детей.

В пятидесятые регулярно ходили слухи о том, что комсомольцы ловят на минских улицах стиляг, обрезают им брюки и портят прически.

— Были какие-то скандалы с девчонками на вокзале. Там ведь были проезжающие — этот сорт. И они для привлечения внимания могли сделать какие-то прически, вычурно одеться, — говорит Эдуард Николаевич. — А еще помню, райком комсомола обязал нас вступить в дружину, и мы поперлись в скверик возле вокзала гонять проституток. Так ведь они не стиляги, они просто зарабатывали деньги. Так мы впервые увидели представительниц древнейшей профессии. Для нас, конечно, это была новость.

Сын Эдуарда Николаевича, известный минский джазовый пианист Константин Горячий, учился по нотам, которые отец привозил ему из Киева. Говорят, там мода на джаз появилась гораздо раньше, чем в Минске.

— У нас ходили «ребра» — самопальные пластинки. Но настоящего джаза на них не было. Где-то в 1965—1972 годах мы узнали и Эллочку Фитцджеральд, и Дюка Эллингтона. Пластинки передавались только своим с пометкой «не дай бог кто-то узнает». Это все носило келейный характер. А документально зафиксированные джазовые композиции в Советском Союзе впервые издавались в Киеве.

В Беларусь приезжали джазовые музыканты, но все это было налетом: приехали и уехали. В основном на закрытых концертах, билеты в продажу не поступали. Ходили на них только по блату. На всю Беларусь была одна концертная площадка — клуб Дзержинского. Что там можно было услышать и увидеть? Туда трудно попасть было. Какой джаз? Иди в свою подворотню и там лабай!

Эдуард Николаевич вспоминает, что до второго курса проходил в пиджаке из немецкой шинели: достать хороший материал или просто купить себе нормальную одежду было по тем временам практически невозможно. Это было слишком дорого, да и в обществе стильных людей встречали неодобрительно. И только к третьему курсу у студента Горячего появились модные куртка и штаны — таким образом поощрило его за отличную учебу Министерство культуры.

— Какая-то шмотка — это вообще событие. Красивая кофточка была одна на весь курс — 20 человек, — вспоминает актер. — Я заболел на втором курсе, думал, что не выживу, но, к счастью, очухался и, совершенно обескровленный, весной сдал десять экзаменов на «отлично». Вот и выдали мне 100 рублей на брюки — это были фантастические деньги, почти две стипендии. Я отдал их маме, и она сама покупала материал и шила одежду. На третьем курсе я уже ходил в куртке с модным воротником. Дефицит был на все!

Вот Олежка Янковский мог позволить себе красиво одеваться, но таких, как он, было очень мало. Два человека — уже компания. Это сейчас мы с вами можем красиво одеться — так, как захотим. А тогда…

Все было очень скромненько. Инакомыслящих разбирали на собраниях, отчитывали как детей: «Ну-ну-ну, нельзя!» Все это очень смешно, но реагировали моментально. Как только какая-то организация образовалась, считай, что ты уже пропал. Был у меня друг, он работал в кружке художественного чтения во Дворце пионеров — сын знаменитого партизанского деятеля Лобанка. Году в 1950 он организовал общество «За светлое будущее» и спросил у меня совета: «Как думаешь, что лучше записать в устав?» А я ему предложил взять устав комсомола и переписать себе. Он взял и переписал дословно. А через месяц все их общество так расколошматили! Спасло только то, что устав комсомола был переписан слово в слово. А если бы там промелькнуло словосочетание «белорусская молодежь» или, что еще хуже, что-нибудь про галстуки и пиджаки? Все! Пиши пропало. Вы даже не представляете, какая была атмосфера. Мы жили по струнке.

Перепечатка текста и фотографий Onliner.by запрещена без разрешения редакции. vv@onliner.by