Полгода назад мы рассказывали историю Аллы, дети которой после развода остались жить с отцом. Старший сын, напомним, принял это решение сам, а место проживания младшего — 6-летнего Егора — определил суд. Недавно судебная коллегия рассмотрела апелляционную жалобу Аллы и оставила решение суда первой инстанции без изменений. «И это несмотря на то, что бывший муж оказался систематическим посетителем казино, — подчеркивает Алла. — Я, как мама, имею право видеться со своими детьми когда угодно, но в квартиру к ним меня не впускают бывший муж и свекровь. А когда я прихожу, например, в детский сад, младший сын прямо говорит, что не хочет меня видеть. За эти полгода детей так настроили против меня, что каждая попытка увидеться с ними разрывает сердце. Я уже дошла до крайнего отчаяния в попытках что-то изменить». Мы изучили определение суда второй инстанции и рассказываем, почему детей оставили отцу, а не матери.
Читать на Onlíner(Имена героев материала изменены.)
Напомним предысторию: Алла и Сергей развелись в 2020 году, но ради детей еще около пяти лет прожили вместе. Их отношения, уверяла собеседница, никогда не были идеальными: ее не устраивали непостоянство и поздние возвращения мужа домой, его — излишняя эмоциональность и сконцентрированность жены только на себе.
Полный разлад в семье наступил зимой 2025 года. Дошло до того, что Сергей установил в квартире видеонаблюдение. Суду он объяснял, что хотел защитить себя от претензий жены, которая «неоднократно и необоснованно обращалась в милицию», обвиняя его «в психологическом насилии и аморальном поведении».
Внутрисемейные конфликты, заканчивающиеся вызовом милиции, стали поводом для признания детей находящимися в социально-опасном положении (СОП). После очередного инцидента в апреле 2025 года Алла получила защитное предписание сначала на 15 суток, а после — еще на столько же из-за «высокого риска домашнего насилия». Это означало, что месяц ей было запрещено заходить в квартиру бывшего мужа и видеться с детьми. Поэтому в первый же день предписания героиня забрала младшего сына Егора и уехала к своей маме в трехкомнатную квартиру.
В мае того же года Алла подала иск в суд, где просила определить место жительства младшего сына с ней и установить порядок его общения с отцом. «Я рассуждала так: если старший сын будет жить с отцом, как он этого и хотел, а младший — со мной, то мы хотя бы в таком виде сохраним какую-то целостность, потому что детям нужно будет видеться», — объясняла она свою позицию.
Но еще до начала судебного процесса младший сын героини оказался у отца — и остается там до сих пор. По словам Аллы, произошло следующее: «Шестого июня я собственноручно отдала Егора бывшему мужу, чтобы он провел время с папой, братом и бабушкой (муж увез его к свекрови в город N), и с тех пор ребенка я больше не увидела! И сколько бы я ни просила вернуть мне младшего сына, он не привозил, говорил, что якобы тот не хочет».
Сергей же во встречном иске указал другую причину: «Третьего июня сын систематически стал звонить мне, старшему брату и бабушке и просить забрать его, но при этом „не говорить маме“. Я связался с бывшей женой и попросил передать мне ребенка, так как [было] совершенно очевидно, что он находится в психологически некомфортной обстановке».
В конце августа 2025 года суд первой инстанции вынес решение: Егор должен жить с отцом и старшим братом, поскольку это «отвечает интересам несовершеннолетних». В своем решении суд опирался прежде всего на психологические заключения по обоим детям, где определена степень их привязанности к каждому из родителей, а также на «нежелание братьев жить раздельно».
Голос Аллы звучит подавленно: оказалось, что в этот день, буквально за пару часов до нашего разговора, вся семья побывала на консультации у психолога.
— Как прошла встреча? Никак. Нас всех пригласили в кабинет. Когда психолог спросила, в чем проблема, старший сын сказал: «Объясните маме, что мы не хотим с ней общаться ни при каких условиях». После этого дети вышли, и мы с бывшим мужем изложили свои позиции. Сергей говорил, что он никак не настраивает детей против — они якобы сами не хотят [общаться с матерью]. А я говорила, что все наоборот: он не привел детей ко мне на день рождения в торговый центр, не привел младшего на утренник, посвященный маме, — это и есть настройка против. При этом он перекладывает ответственность на детей и говорит, чтобы я как-то сама договаривалась. А как мне договариваться с ними, если я полгода была заблокирована в их телефонах? Но так как дети до сих пор находятся в СОП, пришлось написать миллион обращений во все инстанции, после чего бывший муж, как он выразился, «заставил детей разблокировать» мать в своих телефонах.
При этом лишь в конце февраля, за неделю до судебного заседания, бывший муж сказал мне, что у младшего сына сменился номер. И я успела позвонить ему лишь три раза. А Сергей просто предоставил суду детализацию звонков на этот номер: мол, посмотрите, с января у Егора новый номер, а мать ему ни разу не позвонила.
По факту, я для детей никто. На день рождения ни один из сыновей даже эсэмэску не прислал. Как будто я для них пустое место, что бы я ни делала, какие бы подарки ни привозила… Даже сегодня, когда мы встретились, они даже не посмотрели в мою сторону, не поздоровались…
Алла признается, что еще год назад этот же психолог советовал ей на время полностью отдалиться от детей: «не писать, не звонить и не приезжать».
— Но я-то знаю своего бывшего мужа: ему это было бы только на руку! Он стал бы говорить им: «Вот, я же вас предупреждал, что она вас бросит». И дети подумают, что это правда. А так, несмотря на то что сыновья меня игнорируют, они хотя бы видят, что я стараюсь и делаю все возможное, чтобы наладить наши отношения. Психолог говорит: «Вы в любом случае будете плохой [матерью], ездите вы к ним или нет». Вы, мол, душу рвете, а он каждый день говорит детям, что вы плохая мать. И якобы нет смысла тратить здоровье на вот это вот все. Но у меня другое мнение: я чувствую, что нужна детям… И мне крайне обидно, иногда до злости, когда они меня отторгают.
Я вообще не понимаю, как суд мог оставить детей человеку, который фактически ими не занимался ни во время брака, ни сейчас.
— Что вы имеете в виду?
— В феврале только благодаря данным, которые запросил суд второй инстанции, я узнала, что бывший муж с января 2022 года по сентябрь 2025 года систематически посещал казино (героиня предоставила редакции подтверждающие документы. — Прим. Onlíner). Когда я увидела отчет об этих посещениях, все встало на свои места. Ведь наши конфликты, по сути, были из-за того, что мужа постоянно не было дома, а я не могла никуда выйти. Я подозревала, что Сергей, возможно, играет, но он уверял, что работает. Но, как оказалось, он днями и ночами пропадал в казино. Например, в июне 2025 года, когда бывший муж забрал у меня Егора, он был в игровых заведениях 16 раз, в июле — 20, в августе — 24. И речь идет о физических посещениях, не онлайн. Возьмем, к примеру, 11 августа 2025 года: в казино неподалеку от дома Сергей отметился четырежды (в последний раз — в 23:12). А когда в конце августа суд вынес решение, что дети останутся жить с ним, он ровно через 20 (!) минут после выхода из зала суда уже был в казино. И в этот день он был там трижды. А с кем, простите, все это время были наши дети? Ведь бывало, что Сергей ходил играть по девять раз за день. Даже в дни рождения детей, свой собственный и мамин он был в казино.
На работу бывший муж устроился лишь в 2025 году, когда его обязала комиссия по делам несовершеннолетних. Но что это за работа, когда можно целый день сидеть в игорном клубе?
Как мы писали ранее, чтобы добиться права вернуть возможность проживания младшего сына с ней, Алла подала апелляционную жалобу в Минский городской суд. Забегая вперед, отметим, что факт посещения отцом детей игорных заведений судебная коллегия «не сочла основанием к отмене решения суда в части определения места жительства несовершеннолетних». Рассказываем подробнее, какое решение приняла судебная коллегия и почему.
Для лучшего понимания ситуации остановимся для начала на старшем сыне героини. Именно он выразил желание жить с отцом, а не с матерью, и суд первой инстанции учел это, поскольку мальчику на тот момент уже было 10 лет (возраст, когда судом принимается во внимание мнение детей).
В психологической диагностике Максима за январь 2025 года говорится, что у ребенка есть «признаки неблагоприятного психологического развития, обусловленные спецификой детско-родительских отношений. Также присутствуют признаки внутриличностного конфликта, связанного с ситуацией в семье. К маме диагностируется негативное отношение: она воспринимается агрессивной и вызывает у мальчика наибольшую тревожность».
Также суд первой инстанции учел результаты опроса Максима педагогом-психологом из районного СПЦ. Там говорилось, что у ребенка «ярко выраженная агрессия к матери, что вызвано, по словам ребенка, ее несправедливым отношением к брату и отцу, а также к нему»: «Мальчик страдает от холодности матери, обижен ее поведением. Эмоционально привязан к отцу и уверен в том, что отец обеспечивает ему благоприятные условия жизни».
Кроме того, Максима опросили в суде. Он пояснил, что «они с Егором не желают проживать с матерью, так как она кричит, устраивает скандалы, забирает телефон у младшего, запрещая ему общаться с отцом». Мальчик заявил, что он «дружит с братом и они не хотят проживать раздельно».
В судебном заседании Алла не отрицала, что между ней и старшим сыном Максимом «утрачены детско-родительские отношения, и восстановить их ей не удалось даже с помощью психолога», однако просила оставить с ней младшего сына Егора, с которым у нее был контакт. Но и тут не все оказалось гладко. В заключении психолога (за июль 2025 года) говорилось, что по результатам тестирования у младшего мальчика «была выявлена высокая степень привязанности к отцу, а уровень привязанности и эмоциональной близости с матерью средний». При этом отмечалось, что ребенок хочет поддерживать отношения с обоими родителями.
Когда рассматривалась апелляция, Алла попросила провести новую психологическую диагностику младшего сына, чтобы посмотреть, как ребенок относится к ней спустя полгода вынужденной разлуки.
Вот что говорится в новом заключении: «Ребенок является вынужденным свидетелем конфликта между родителями. Егор сопоставляет, идентифицирует себя с отцом, вследствие чего, вероятно, видя наличие конфликтных взаимоотношений между матерью и отцом и отрицательное отношение [Сергея к Алле], перенимает позицию отца и транслирует в адрес матери схожие эмоции. < …> Из результатов проективной методики видна потребность ребенка в материнской фигуре, стремление к общению с ней и необходимость в эмоциональной привязанности, наличии эмоционального контакта ребенка с материнской фигурой. Данное состояние не осознается ребенком, и результаты данной методики указывают, что подсознательно ребенок стремится к общения с матерью, но вместе с тем не осознает эту потребность».
— Но вопреки этому заключению и моим доводам о том, что бывший муж не может полноценно заниматься детьми, так как систематически посещает казино, Минский городской суд оставил без изменений решение суда первой инстанции, — негодует Алла. — На последнее заседание апелляционного суда Сергей принес бумагу, что он на три года самоограничился от посещения казино. Но это доказывает лишь принятие факта игровой зависимости, но не говорит о том, что человек от нее избавился. Я, как мать, вообще не понимаю, куда смотрят органы опеки: с кем оставили детей? Ведь он может продолжить играть онлайн. А сколько денег проигрывается, вообще никто не выяснял.
Да, по диагностикам подтвердилось, что психологическое состояние у детей нарушено, что матери нет в «древе жизни». Единственное, что мне предложили, — это подать иск об определении времени, когда я могу видеться с детьми. А зачем мне это надо?! Я должна пойти и за свои деньги ограничить общение с детьми? Для чего? Чтобы в будущем не иметь возможности без разрешения отца выехать с ними на отдых?
— Что вы собираетесь делать дальше?
— Мне сложно принять то, что дети остались с отцом-игроманом и по факту за ними смотрит бабушка. А ведь органы опеки, поскольку дети все еще признаны находящимися в СОП, каждый месяц приходят к ним домой. И неужели специалисты не видят всего этого?
А вот как увидела ситуацию судебная коллегия: «Установлено, что с сентября 2025 года ответчик прекратил посещение игорных заведений, кроме того, им подано письменное заявление об ограничении его в посещении игорных заведений на территории Республики Беларусь».
С учетом полученной информации суд апелляционной инстанции поручил органам опеки и попечительства повторно провести обследование условий жизни несовершеннолетних. Проверка показала, что «по адресу проживания детей для них создана благоприятная обстановка». Кроме того, сами представители органов опеки встали на сторону отца, поддержав ранее подготовленные заключения, поскольку полагают, что «в настоящее время в интересах несовершеннолетних их место должно быть определено с отцом», говорится в материалах апелляционного суда.
Отметим, что еще после первого суда Алла как мама не была ограничена в своих правах и, по идее, могла видеться с сыновьями, когда захочет. Но это было лишь в теории. На практике же, уверяет героиня, это оказалось почти невозможно.
— Со старшим сыном Максимом мы полноценно общались год назад, в апреле 2025-го, с младшим — минувшим летом, 6 июня, — говорит Алла. — Все лето дети провели у бабушки по отцовской линии в городе N. Я трижды приезжала туда, но меня даже во двор к ним не пустили.
Осенью, когда дети вернулись в Минск, шансов увидеть их, казалось, должно было быть больше.
— Но Егор поначалу не ходил в детский сад, а когда пошел, его еще до сна стал забирать бывший муж или его мать. Теоретически я могла бы прийти и спокойно забрать ребенка, погулять с ним. Но сын уже был настроен так, что даже из группы ко мне не выходил. Все, что мне удавалось, — это подловить детей у дома. Но провести с ними более пяти минут не получалось.
— Вы говорили, что Егор не хочет выходить из группы, когда вы приходите в детский сад. Когда это началось?
— Сразу с осени. Он то ходил в садик, как я уже говорила, то не ходил. Поскольку я у всех была заблокирована, узнать, где мой ребенок, я могла, только позвонив заведующей садиком. Поначалу Егор мог выйти и сказать: «Проваливай! Моя мама теперь бабушка Вера!» А потом и вообще перестал показываться. У меня есть все эти видео в Instagram.
— Вы не считаете, что публикации в соцсетях только портят ваши отношения с детьми?
— Я и так уже все потеряла и отчаялась: столько инстанций прошла — и ничего не добилась. Я готова бороться за детей до конца своей жизни, но в итоге они только обозляются. И единственное, что остается, — это транслировать свою позицию в Instagram. Возможно, в будущем, когда дети захотят сказать, что я ничего не делала для того, чтобы их вернуть, посмотрят Instagram и узнают, как я за них боролась.
Мы связались с отцом мальчиков и попросили его прокомментировать сложившуюся ситуацию. Вот что он сказал:
— Человек везде поливает меня грязью, и я не хочу ни в чем участвовать. Не может видеться с детьми? [Потому что] дети не хотят [ее видеть]. Ей уже все психологи сказали, что папа и так делает все возможное. Это ее субъективное мнение. Мы меняем психологов, и все ей говорят одно и то же, а она считает, что это я виноват. И как это объяснить человеку? Никто не может объяснить, — сказал Сергей и отказался от дальнейших комментариев.
Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро
Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by