Кратко:

• «Министр никогда не принимает решение единолично»
• «Буллинг — персональная ответственность директора»
• «Разница годовой оценки и ЦЭ в 3 балла — это ЧП»
• «Целый ряд вузов перешел на бюджетную подготовку — никто не возмущался»
• «Репетиторов не воспринимаю от слова „совсем“»
• «На родительские собрания в школу я не хожу»

«Министр никогда не принимает решение единолично»

На рабочем столе Андрея Иванца нет компьютера или ноутбука, зато установлено шесть стационарных телефонов, разложены кипы бумаг, а среди них выделяется старенький учебник по алгебре за восьмой класс, подписанный народным учителем А. М. Фельдманом — на память.

Рядом — увесистая папка, наполненная листами A4, — это будущий учебник уже по русскому языку. Перед версткой в твердый переплет министр обещает лично прочитать каждую страницу и в случае необходимости внести правки. И так, рассказывает он, происходит с каждым учебным пособием вне зависимости от класса или предмета.

— Помните день, когда узнали, что станете министром образования?

— О назначении я узнал за два дня до этого. Был в отпуске в Гомеле. Мне позвонил глава администрации президента и сказал, что завтра меня ждут. Личные напутствия и то, что показывают по телевизору, выглядят примерно одинаково.

Всю жизнь я проработал в научной сфере. Образование, конечно, к ней близко, но не до такой степени. Поэтому понимал, что на мне тройная ответственность — времени на раскачку никакому министру не дают, нужно в сжатые сроки вникнуть во всю специфику.

Каждый из нас думает, что разбирается в образовании, но потом оказывается, что понятия о нем не имеет.

— Что изменилось в системе образования с момента вашего назначения четыре года назад?

— Вспомним серьезное совещание трехлетней давности по готовности школ к началу учебного года: ни один губернатор тогда не считал, что это его жизненная проблема. Поэтому первое — мы составили программу капитальных ремонтов и модернизаций школ.

Второе — начали уделять серьезное внимание колледжам. Еще пять лет назад количество ребят, поступающих туда после девяти классов, было относительно небольшим (на уровне 25—30%). За три года оно было увеличено практически на 20%. Есть целый ряд колледжей, где сейчас средний балл свидетельства о базовом образовании должен быть 10,0, а 9,9 — полупроходной.

Третье — мы серьезно пересмотрели подходы к подготовке учителей. За четыре года набор увеличен в полтора раза — выросли и проходные баллы, и количество студентов. Мы вернули подготовку учителей в БГУ, пересмотрели учебные программы по подготовке всех учителей — они начнут реализовываться с 1 сентября. Если кратко: существенно увеличен объем дисциплин предметных профилей, также они перенесены на первый-второй курсы. На третьем-четвертом курсах акцент сделан на педагогику и психологию, когда теорию можно сразу отработать на практике.

Четвертое — инклюзивное образование. В Министерстве образования создан отдел по работе, адаптации и интеграции детей с особенностями психофизического развития — в нашем банке данных порядка 180 тыс. таких ребят в возрасте до 18 лет. Мы готовим учебные пособия (для понимания: один учебник, написанный шрифтом Брайля, стоит 4 тыс. рублей), также за последние несколько лет увеличили количество педагогов, сопровождающих ребенка — тьюторов, с 400 до 5,5 тыс.

Пятое — работа с одаренными детьми. Мы не скрываем, что задача номер один — сделать так, чтобы они остались в нашей стране. В этом году наши школьники впервые успешно приняли участие в чемпионате мира по искусственному интеллекту IOAI 2026 в Казахстане, сейчас мы усиленно готовим команду по беспилотным летательным аппаратам и робототехнике. Уверен: во время студенческой жизни все это трансформируется в стартап-проекты или в исследовательскую деятельность.

Образование — одна из самых консервативных отраслей. Поэтому любая инновация — это шум, дискуссия, обсуждение и критика. Причем критикуют и само изменение, и меня.

При этом министр никогда не принимает решение единолично — такого не бывает.

— Насущный вопрос: какие изменения ждут школьников с 1 сентября?

— Мы продолжаем работу по повышению качества школьного образования. В пилотном режиме с восьмого класса запустим в 28 школах по всей стране углубленное изучение предмета по выбору: математика, физика, химия, биология. Наша задача не сделать умных еще умнее, а поднять вверх всех.

Ждать ли введение единой школьной формы? Министр уверяет: этот вопрос сейчас не в проработке. Недавно появился реестр школьной формы, но для родителей он ничего не меняет, это скорее ориентир для покупки качественных вещей. Выбор, что и где купить ребенку, в любом случае остается за мамами и папами.

— Тема, которую обсуждают до сих пор, — ограничение на использование мобильных телефонов в школах. Когда в августе прошлого года появилась информация о нововведении, как много родителей обрывали телефоны Минобразования?

— Много. Хотя новость появилась не спонтанно. Два года назад мы проводили пилотный проект в отдельных школах: кто-то вводил один день без мобильного телефона, кто-то — полный отказ.

На протяжении уже учебного года обращений по поводу мобильных телефонов не поступало. Кто-то привык, кто-то пытается хитрить и приносит два телефона. Я рассуждаю так: если школьник принес телефон, но при этом ни разу его не достал, какая министру образования или директору школы разница, лежал он в сумке или нет? Ограничение введено не на пронос, а на использование. Поэтому если телефон лежит в рюкзаке, то пусть лежит. Главное, не сидеть под партой и не «упражняться».

— Насколько эффективным оказалось это нововведение?

— Мы проводили опросы, которые показали: 75% родителей поддерживают ограничение на использование мобильных телефонов в школах. Если дети сначала не знали и не понимали, хорошо это или плохо, то сейчас более половины детей сами поддерживают сдачу телефонов.

— А у ваших детей есть мобильные телефоны (в семье Андрея Иванца старшему ребенку 11 лет, младшему — чуть больше года. — Прим. Onlíner)?

— У троих школьного возраста — да, с очень жестким ограничением по времени, родительским контролем и договоренностями. На мой вопрос, сдают ли они телефоны в школе, отвечают: «Да, конечно».

Еще один важный вопрос из школьной жизни — питание. Недавно появилась информация о новациях, которые внедрят с 1 сентября: правительство обещает расширить список разрешенных продуктов (в том числе полуфабрикатов), снять ограничения по использованию хлебобулочных изделий, колбас и мясных продуктов, а еще разрешить установку вендинговых аппаратов. С примечанием: купить в них можно будет еду и напитки в основном белорусского производства, а главное — разрешенные детям.

— Когда-то была иллюзия, что достаточно раздать школьникам по булочке, банану или бутерброду. Опросы среди родителей показывают: они предпочитают для детей горячее питание, и я их понимаю.

Рацион школьника должен быть разнообразным и, насколько это возможно, приближенным к домашнему. Зачастую питание страдает из-за какой-нибудь мелочи. Например, в столовой лежит не полностью вымытая ложка — брать такую в руки не захочется, как и есть ей.

Поэтому качество приготовления и подачи, выполнение всех санитарно-гигиенических требований — это вопросы «номер ноль», приоритет.

«Буллинг — персональная ответственность директора»

— Давайте обсудим важную тему — буллинг в школах. Этой зимой школьник из Бреста совершил суицид, до этого мальчик говорил о травле. На ваш взгляд, где зоны ответственности родителей, учителей и когда они пересекаются?

— Мое мнение: встать на защиту того, кто не может постоять за себя сам, обязан любой учитель. В школе существуют правила распорядка — если их выполнять, то никакого буллинга там не может быть априори. Ведь чаще всего он происходит в соцсетях — а если в школе нельзя использовать телефоны, то как он может там появиться?

Также в школах установлены камеры. Хотя, чтобы увидеть, как кто-то толкнул или ударил, они и не нужны. Это в любом случае нарушение порядка — нужно провести разбирательство, вызвать родителей. Если они не в состоянии объяснить ребенку, что он делает не так, то проводится совет профилактики с участием инспектора по делам несовершеннолетних, в случае необходимости — индивидуальная профилактическая работа. Как только до этого доходит, любые нормальные родители понимают: что-то пошло не так и проблему нужно решать.

Любое обращение по случаям буллинга, поступившее к нам в министерство, изучается исключительно с выездом в учреждение образования.

Мы проводим анонимное анкетирование школьников и педагогов, смотрим, как выстроена профилактическая работа. Если в телеграм-канале школы выложили фото с информационного часа, который не проводили, а снимок класса сделали за два дня, мы понимаем, что буллингом там точно никто не занимается.

Я всегда говорю назначаемым директорам: буллинг — это исключительно их персональная ответственность. Это проблема и каждого учителя вне зависимости от того, классный он или нет.

И она будет решена тогда, когда каждый взрослый не будет проходить мимо.

— Поднимем еще один важный вопрос, давно волнующий родителей. В июне 2024 года в Мингорисполкоме рассказали, что частных садиков в столице больше не осталось, а «до появления закона „О лицензировании“ в городе насчитывалось 5—6 таких учреждений». За два года до этого мы писали о частных школах, которые в начале учебного года так и не начали работу. «Министерство образования и государство полностью открыты для частной формы образования», — говорили вы в интервью. Как обстоят дела с частным образованием сейчас?

— Частное образование есть — это раз. Сегодня это шесть частных школ и два частных детских сада. Существуют требования, которые предъявляются к учреждению образования, будь то школа или детский сад. Если их выполняешь, то получаешь лицензию. Подход единый для всех вне зависимости от формы собственности.

Мы понимаем, что в детском саду должны быть спальня, пищеблок, на каждого ребенка выделена определенная площадь, питание должно соответствовать санитарно-гигиеническим требованиям, а воспитатель — иметь соответствующее образование. Глубокое заблуждение, что в детский сад ребенок ходит поиграть: он также осваивает образовательную программу в соответствии с возрастом.

Если все это не выполняется, то почему мы, министерство, должны закрывать глаза?

Скажем откровенно: раньше частный детский сад размещали в коттедже — может ли он находиться там с учетом всех требований? В конце концов, где разместятся детская игровая площадка, музыкальный и спортивный залы? Каждый еще десять раз взвесит, готов ли он выполнять все требования. Ведь это не альтруизм, а бизнес.

«Разница годовой оценки и ЦЭ в 3 балла — это ЧП»

— От школы — к вузам. В прошлом году мама абитуриентки рассказала, что ее дочь не прошла на бюджет с 330 баллами. В этом году заранее предупреждали, что проходные будут выше. Получается, теперь абитуриент с 300+ баллами не может быть уверен, что поступит на бюджет?

— Структура набора полностью соответствует потребностям экономики. Когда мы определяем конкретные бюджетные места в разрезе вузов и специальностей, в первую очередь опираемся на имеющийся заказ. Мы знаем наперед, какое предприятие ждет у себя специалиста через четыре года.

Если государство затрачивает деньги на его подготовку, то оно вправе ожидать, что это будет именно тот специалист, который ему нужен.

За последние три года мы полностью перевернули пирамиду соотношения платных и бюджетных мест. Если еще четыре-пять лет назад количество платных мест было 70%, а бюджетных — 30%, то сегодня — 65% бюджетных и только 35% платных. В региональных вузах соотношение бюджетных и платных мест уже 80% на 20%.

— Бытует мнение: университет зарабатывает деньги, студент учится — всем хорошо. Зачем нужно что-то менять?

— Давайте разрушим стереотип: на платниках университет не зарабатывает, а тратит. Пару лет назад было много шума: мол, Минобр придумал, что платное образование нерентабельное. Этот вопрос изучали многие и убедились: сегодня платное образование — убыточное (ранее Андрей Иванец объяснял: студенты-платники возмещают затраты на обучение на уровне 50—70%. — Прим. Onlíner). Университет должен возмещать эти затраты за счет внебюджетных средств — например, экспорта образовательных услуг.

Поэтому сегодня по таким специальностям, как, например, педагогика и медицина, мы практически полностью перешли на бюджетную форму получения образования. Мы понимаем, что если нам нужен учитель или врач, то государство должно их подготовить. В этом году количество бюджетных мест было увеличено на 1,3 тыс. — до 33,1 тыс.

Просто нужно выбирать не только то, что хочется, а еще и то, что требуется экономике страны. К этому вопросу нужно подходить объективно: если ты хочешь поступить на специальность, которая не столь нужна экономике, то и бюджетных мест будет относительно немного — нужно подготовиться к справедливому и открытому конкурсу.

— Каждый год мы слышим обсуждения: какой-то экзамен стал легче, какой-то — сложнее. Это личные мнения или сложность заданий действительно меняется?

— Систему сдачи ЦЭ и ЦТ мы сделали прозрачной даже больше, чем нужно. С прошлого года начали полностью публиковать бланки каждого ребенка — родитель может увидеть его в личном кабинете. Более того, мы публикуем страницу учебника, где есть ответ на задачу, — пожалуйста, проверяйте. Поэтому обращений «Этого не было в школьной программе или учебнике» нет вообще — ни за прошлый год, ни за этот.

Мы проводим детальный анализ результатов сдачи ЦЭ и ЦТ. Выводим не только средний балл и сравниваем с прошлогодними результатами, но и отслеживаем, как проходили РТ 1, 2 и 3, репетиции ЦЭ. По каждому предмету строятся полные кривые распределения баллов, поэтому мы видим, были ли какие-то отклонения или аномалии.

В среднем по предметам баллы увеличились на 1—1,5 из 100. Это происходит из-за обычного равномерного повышения уровня знаний школьников: с каждым годом и уровень абитуриентов растет.

Раньше на школьных экзаменах каждый знал, что он получит свою оценку, даже если не заслужил ее.

Сейчас мы проводим полное сравнение по каждому школьнику: годовая оценка и то, что он получил на ЦЭ. Плюс-минус 1 балл — нормально, 2 балла — требует внимания, 3 — ЧП с полным разбором внутри школы. Нужно понимать: это ситуация с одним ребенком или по классу, где учитель завысил или занизил оценку? На школьнике это никак не отражается, он об этом даже не знает. Но таких ситуаций не много — около 1—1,5%.

«Целый ряд вузов перешел на бюджетную подготовку — никто не возмущался»

— Вернемся к поступлению в вузы и обсудим самую горячую тему этого года — отмену платного для будущих медиков. Почему именно они?

— Важный момент: они не первые. Целый ряд региональных вузов, готовящих педагогов, на протяжении последних лет практически перешли на стопроцентную бюджетную подготовку. И никто не возмущался и не переживал.

Итерация с медиками в этом году — это не более чем ответ на востребованность. Если Минздрав видит, что им нужны специалисты в таком объеме, значит, они хотят получить гарантированный государственный заказ, а это бюджетная подготовка.

Для понимания: количество платных мест уменьшилось на 500, а бюджетных — увеличилось на 700, в сухом остатке — плюс 200. Мы, наоборот, создали более широкие условия для поступления мотивированных ребят.

— Как долго принималось это решение?

— Можно заметить, что за последние годы бюджетный прием для медиков увеличивался и замещал платные места. Еще пять лет назад мы набирали 1900 медиков-бюджетников, сейчас — около 4 тыс. человек. В прошлом году были определенные разговоры среди абитуриентов, что платных мест меньше, чем хотелось бы. Но нужно задать вопрос: зачем они нужны?

Ведь учиться платно на медицинском — удовольствие не дешевое.

— Давайте честно: чтобы не отрабатывать после диплома.

— Дело в том, что количество выпускников ограничено. В этом году их 58 тыс., а экономике страны нужно, условно, 40 тыс. специалистов с высшим образованием — значит, мы должны предоставить столько же бюджетных мест. Если бы выпускников было больше — например, 120 тыс., тогда больше было бы и и платных мест. Сегодня же соотношение количества абитуриентов к потребности в кадрах близко к 1:1.

На целевую подготовку баллы больше, чем на бюджет. Увеличилось число мест. Сократилось снижение проходного балла. Проходные баллы во всех медицинских университетах были достаточно высокими — чтобы быть уверенными в качестве подготовки медиков.

— Как отнеслись к новшеству родители и абитуриенты этого года?

— В Минобразования пришло пару писем, возможно, больше обращались в Минздрав. Думаю, родители понимают, почему принято такое решение. Если бы нам позвонили, я бы объяснил все точно так же, как и вам.

Есть ли вариант, что в следующем году еще какие-нибудь специальности также перейдут только на бюджетный прием? По словам министра, пока этот вопрос обсуждается. При этом уже отмечается высокий спрос на инженеров: на каждого специалиста поступает по 4 заявки с белорусских предприятий.

«Репетиторов не воспринимаю от слова „совсем“»

Добавим немного личного контекста. Андрей Иванец родился и вырос в Минске, здесь же учился в школе — как говорит сам, «обычной, 167-й». О выборе специальности будущий министр задумался очень рано — еще в пятом классе. Тогда предстояло определиться с направлением, которое могло бы стать делом жизни.

— Я обязана спросить: списывали когда-нибудь в школе?

— Вообще никогда. Оценки меня вообще не интересовали, но я всегда понимал: мой дальнейший путь зависит исключительно от меня. Мне очень нравилась математика, я без проблем разбирался в физике. К восьмому классу был уверен, что пойду на физмат в Лицей БГУ, но, когда началась химия, понял, что это оно.

— Сейчас можно увидеть кадры с очередями из желающих учиться в Лицее БГУ. Как было во время вашего поступления?

— Точно так же, я бы даже сказал, жестче. Сейчас поступление в лицей имени Ф. Э. Дзержинского БГУ мы где-то упростили — если сравнить с тем же 1999 годом, когда поступал я. Мы сдавали три экзамена, химию — устно и письменно, математику — письменно. Можно было принять участие в олимпиаде — определенное количество ребят по ее итогам зачисляли без экзаменов, еще небольшой когорте ставили пятерку.

Письменный экзамен я не сдавал — как раз потому, что принял участие в олимпиаде по химии. Соответственно, сдавал только устно математику и химию.

— Как сдали?

— Честно? Химию — великолепно, на 5, а математику — на 3,5.

— На чем провалились?

— Не знаю, мне этот предмет был не сильно интересен. Поступая в Лицей, я был убежден: обе химии я сдам на пятерки, математику (там она была не школьной) со своей пятеркой в школе — на четверку или тройку. Понимал, что этого хватит, чтобы пройти.

Сложность была в том, что принимали 20 человек. Сначала без экзаменов зачисляли победителей республиканской и лицейской олимпиад. И когда ты приходишь, то на общий конкурс из 20 мест остается 6.

— Как вы оцениваете такую систему сейчас, уже будучи министром образования?

— Это честно. Ребята — победители республиканской олимпиады на три головы выше по знаниям и умениям тех, кто написал ЦТ и ЦЭ на максимально возможный балл. Моя оценка как министра: 100 баллов по ЦЭ и ЦТ — это база. Объясню: сегодня все задания ЦТ И ЦЭ соответствуют исключительно базовому уровню школьной программы. При этом 70—75% десятых-одиннадцатых классов — профильные.

И я задаю простой вопрос: если ты изучаешь предмет на повышенном уровне, почему не сможешь сдать испытания по базовому на 100 баллов?

В то же время для меня, как для министра, 100 и 95 — одна и та же оценка. Балл чуть ниже — всего лишь невнимательность или неосторожность при выполнении какого-то задания. Но по уровню подготовки это одни и те же ребята.

Что касается ЦЭ, то он позволяет провести итоговую аттестацию, но не серьезную дифференциацию по уровню знаний. Раньше, когда ЦТ не совпадало с ЦЭ и было на порядок сложнее, сделать это было проще. Дав задачу, выходящую за рамки школьной программы, мы могли понять, знает ли учащийся что-то кроме нее. По отношению к людям, наверное, это было не очень справедливо, ведь абитуриенту нужно было интересоваться чем-то чуть больше, кроме как ходить в школу на уроки.

Многоступенчатая система поступления — когда химию сдаешь устно и письменно, проходишь олимпиаду — позволяет действительно увидеть потенциал, ход мыслей, умение сопоставлять факты и думать. Ведь мы готовим не чемпиона вуза по математике или химии, а классного химика или инженера. А то, что мы придумали сдавать для поступления учебные предметы, — это не более чем подход, связывающий школу с вузом.

— Насколько сложно было учиться в Лицее БГУ?

— Все предметы были катастрофически сложными. Я учился в химическом классе, но поблажек по другим предметам не было. Например, у нас были учителя высочайшего уровня по русскому языку — и даже сейчас, читая документы, я иногда правлю ошибки наших сотрудников. Хотя я ни разу не филолог, по русскому языку у меня всегда было 4. Но по уровню грамотности я дам фору тем, кто окончил школу с пятеркой.

Окончив лицей, Андрей Иванец без экзаменов поступил в БГУ. Это стало возможным благодаря победе на республиканской олимпиаде по химии и бронзе на международной.

— Я так понимаю, и репетиторов для поступления у вас не было?

— Я их органически не воспринимаю, от слова «совсем». До сих пор.

— А для ваших детей?

— Нет, категорически нет. У каждого человека есть свой потенциал, в том числе интеллектуальный. Что делает репетитор? За короткий промежуток времени пытается надуть резиновый шарик до размера автомобильной шины. Но шарик ей быть не может — возможно, только на время экзаменов.

Но ты сдаешь, а потом репетитор уходит, и начинается жизнь. Первая сессия, осознание, что ты не знаешь ничего из того, что, как казалось, знал. Потому что твой интеллектуальный потенциал абсолютно не соответствовал тому, чего хотели другие. Так что должны быть хорошие учителя — это условие номер один для поступления. Если в школе классный учитель, то никакой репетитор не нужен вообще.

— Что делать, если есть вопросы к учителю?

— Я уверен: наша современная школьная программа настолько простая, что, в принципе, любой родитель должен сесть, вспомнить и суметь объяснить своему ребенку. Если папа или мама не в состоянии решить задачу по математике четвертого класса, то что-то у родителя пошло не так.

Поэтому я не вижу смысла в репетиторах. Для родителя это подстраховка, он для себя решает: «Я же сделал все: дал тебе репетитора, заплатил за это деньги». А может, мама или папа должны были сесть с ребенком и простым языком объяснить ему тему? И дальше школьник бы сам взял учебник и даже при не самом толковом учителе и без родителя разобрался: десять раз перечитал, пришел и сказал: «Пап, я понял. Хочешь, я тебе расскажу?»

Если с ребенком занимается только репетитор, то он думает так: «Родители от меня откупились», — психологической сопричастности нет. Тогда же школьнику приходит следующая мысль: «Если я не очень хорошо сдам экзамены, то родители заплатят снова — пойду на платное, или они придумают что-то еще».

Позже он может осознать, что не хотел учиться в университете, становиться экономистом или кем-то еще, а мечтал работать руками. И для этого стоило пойти в колледж, получить хорошую профессию, работать и после этого поступить в университет, причем сделать это осознанно.

Искусственную траекторию я не воспринимаю абсолютно ни в чем.

Мое глубокое убеждение: нет ни одного десятого-одиннадцатого класса, в котором не реализовывались бы дополнительные занятия по профильным предметам. Поэтому, если ты отходил на все уроки, сходил на два дополнительных и что-то идет не так, наверное, это не твое. С этим нужно смириться: может, интересна не математика, а что-то другое?

Всегда нужно трезво соотносить «я могу» и «я хочу».

«На родительские собрания в школу я не хожу»

Себя, прямо говорит министр, он всегда видел ученым. При этом в открытых источниках в биографии Андрея Иванца есть такая фраза (вероятно, вольная трактовка из какого-нибудь интервью): «К концу учебы в университете интерес к науке постепенно падал».

— Я бы не сказал, что падал интерес к науке — скорее к учебе на химфаке. Мне было очень просто и элементарно на всех курсах. Учебники я не получал, только методички по лабораторным работам. Приходил в библиотеку с маленьким пакетиком — за пять лет учебы я списал одну полуобщую тетрадь. Мне не нужно было готовиться ни к одному экзамену ни по одному предмету: знания дала не только учеба в Лицее, но и подготовка к международным олимпиадам.

И от этого становилось даже не скучно, а грустно. Приходишь на одну кафедру, говоришь, что хочешь заниматься наукой, — «хорошо, занимайся». Идешь на другую кафедру — «хорошо, занимайся». И когда походил так три года, понимаешь: твои знания никому не нужны. Поэтому на третьем курсе я думал бросить химфак и уйти в медицинский или куда-нибудь еще.

Для кого-то поступление в университет — это вся жизнь, но это не так. Работать по специальности в интересной тебе сфере — вот что на всю жизнь.

Очевидный спойлер: химфак тогда третьекурсник Андрей Иванец все же не бросил. Все благодаря случайному разговору с профессором Владимиром Паньковым, который случился в коридоре. Закончилось все знакомством с недавно пришедшим преподавателем и переходом студента на другую кафедру.

— В моем дипломе написано «химик-исследователь». Я убежден, что химия — это на всю жизнь. Ты предан своему делу, как любой профессионал. Поэтому вне зависимости от должности я ученый-химик.

Уделять время науке, рассказывает министр, получается до сих пор: руководить научными проектами, работать с аспирантами, писать и рецензировать статьи — и это при условии рабочего графика с 08:30 до 20:30 даже вне рамок приемной кампании.

— Это как в спорте: тяжело вернуться, когда полностью забросил. Если же поддерживаешь форму, то все нормально.

Отсылка к спорту звучит не просто так. Примерно в то же время, когда пятиклассник Андрей Иванец решил определиться с будущей профессией, в школу пришел тренер и пригласил желающих в секцию по тяжелой атлетике.

Знакомство со штангой состоялось в СДЮШОР «Спартак» 10 октября 1994 года — эту дату министр помнит даже спустя 30 лет. Дальше были тренировки шесть дней в неделю, соревнования, но карьера штангиста резко закончилась в 15 лет — из-за травмы. Зато следом случился пауэрлифтинг — громкие титулы, в том числе звание мастера спорта международного класса и установление мирового рекорда в 2012 году.

— Как часто тренируетесь сейчас?

— Чаще одного раза в две недели или месяц не получается. Тренируюсь дома, хожу в зал, но предпочитаю те, где нет людей. Не люблю путать личное с государственным.

— Когда приходите за детьми в школу, кем вас видят в первую очередь: министром или папой?

— Скажу откровенно: я крайне редко хожу в школу. На уроки дети ходят сами — те, кто помладше, идут со старшими.

— Так а родительские собрания?

— Тоже отвечу честно: не хожу, как и жена. Нормальный контакт с учителем может быть еженедельным или по мере необходимости.

— Кто делает с детьми домашку?

— Супруга (жена Кристина по образованию юрист. — Прим. Onlíner).

— А химию объясняете вы?

— Ее пока нет в программе даже у старшего, но я болею за химию. Стараюсь хотя бы в повседневной жизни доносить и объяснять с точки зрения науки — чтобы зародить зерно интереса.

— Вам передают обращения от родителей, дети которых учатся с вашими в одной школе?

— Обращаются обычные люди, причем из разных школ. Наша страна достаточно компактная — найти выход на любого министра, а тем более образования, сможет любой. Так что бывает обращаются — и знакомые, и незнакомые. Говорят про те или иные проблемы.

Я отношу себя к реалистам и далек от мысли, что у нас все идеально в любом учреждении образования. Поэтому возвращаясь к вопросу, кем меня в первую очередь воспринимают в школе, где учатся мои дети, — скорее министром, нежели родителем.

Кстати, сообщить о проблеме или выразить просьбу в Минобразования можно и стандартным путем — через письменное обращение.

— Все обращения граждан проходят через меня. Они очень четко отображают наличие либо отсутствие системных проблем. Бо́льшая часть обращений носят сугубо человеческий индивидуальный характер. Например, кто-то хочет учиться у конкретной учительницы начальных классов, а направляют к другой — таких обращений много. Скажу честно: мы стараемся оказывать содействие и к каждому обращению относиться по-человечески.

Нравится читать Onlíner? Добавьте наши новости в «Основные источники» Google

Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро

Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by