— Мне очень нравилась фигура «поворот на вертикали», — собеседница иллюстрирует свои слова движениями маленького самолета. — Разгоняешься до 270 и идешь свечой вертикально вверх! Глянул налево, направо: плоскость на горизонте — значит, стоишь ровно. Убираешь газ, отключаешь двигатель. Потом заставить самолет развернуться вниз — и опять дать газ. Скорость набрать и уйти.

— Набрав высоту, вдруг отключить двигатель — это страшно?

— О каком страхе!.. Если будет страх, ты ж летать не сможешь. Ты как комок. Выполняешь фигуры, некогда о чем-то думать.

Нине Мышаковской (но здесь мы будем упоминать ее девичью фамилию — Гресь) сейчас 82 года. Фигуры высшего пилотажа она крутила в минском аэроклубе ДОСААФ, когда ей было немного за 20. Движения спортивного самолета курсанты отрабатывали на земле с помощью таких вот самодельных макетов. Потом были летная школа и много лет работы пилотом. Впрочем, обо всем по порядку.

«В детстве летала во сне над нашим лугом — на высоте метров 50»

Нина Гресь родилась на хуторе при деревне Ялуцевичи (теперь это Барановичский район). Ребенок военного времени, поэтому всю жизнь в паспорте неправильная дата рождения: 10 ноября 1944 года вместо 5 сентября 1943-го.

— Меня в сельсовете смогли записать только после освобождения Беларуси, — объясняет Нина Владимировна. — Неправильную дату потом перенесли и в паспорт. Так что пенсионную надбавку за свои 80 лет я получила аж на год и три месяца позже, чем могла бы.

В семье было шестеро детей: четыре брата и Нина с сестрой. Нам сегодняшним сложно и представить, насколько нелегким было послевоенное детство.

— Помню, как пасли коров и в холод, а обуви не было. Так, бывало, написаю и в этих тепленьких лужах стою, греюсь…

Но хороших воспоминаний намного больше.

— Наш хутор стоял на возвышенности, леса близко не было, зато вокруг луга, поля! На лугах росло очень много цветов: зеленые, красные, желтые…

Еще до отъезда в город я видела сны, что летаю над этой красотой по кругу — на высоте метров 50.

Нина любила лечь на траву и смотреть в небо, на облака.

— Трассы самолетов над нами проходили высоко — от тех, что летают на высоте 10 тыс. метров. Они же на 9—12 тыс. оставляют за собой шлейф: в этом пространстве нет изменений ни температуры, ни давления — газы, которые выбрасывает самолет, остаются видны. Но если диспетчер даст указание изменить эшелон (допустим, спуститься ниже), шлейф прервется.

«Папа сказал: надо быть портнихой, всегда заработаешь»

После десяти классов Нина отправилась в Минск поступать в филиал Московского технологического института легкой промышленности.

— Папа сказал: надо быть портнихой, всегда заработаешь.

Но в институт она не прошла по конкурсу, а просто по баллу аттестата взяли в ГПТУ №12. Там по специальности «мастер-модельер по пошиву головных уборов» девушка отучилась два года.

— Общежития не полагалось — пришлось снимать комнату рядом с училищем и работать сторожем в детских садах по ночам. Потом была нянечкой.

Позже уехала на отработку в полоцкий комбинат бытового обслуживания.

— Но я уже не могла шить, мне не нравилось, — говорит собеседница.

Как раз в то время она впервые пролетела на самолете — пассажиром.

— Это была командировка в Минск за колодками — деревянными формами для головных уборов. Летели в облаках, так трясло! Других пассажиров мутило — они держали пакетики. А я свой отложила и смотрела в иллюминатор. Сказка!

Но еще в училище молодая швея придумала себе такую профессию на будущее: водитель троллейбуса. Однако в троллейбусный парк до 18 лет не брали даже кондуктором. Когда заветное совершеннолетие случилось, Нина вернулась в Минск. На набор курсантов опоздала, но сотрудник троллейбусного депо впечатлился упорством девушки и отправил ее вдогонку набранной группе.

— И началась моя учеба на водителя троллейбуса — шесть месяцев.

«С пяти утра водила троллейбус, после обеда летала»

Примерно в то же время Нина узнала про еще одну возможность — занятия в аэроклубе ДОСААФ.

— Прихожу в штаб аэроклуба на улице Московской, к начальнику Сергею Большакову: «Примите, хочу летать!» А он: «У нас только парашютная секция». А я не хочу парашют. Один раз пришла, второй, третий — отказ. И только на четвертый раз до меня дошло, что надо официально подать заявление: мол, примите в летную группу. И после этого он меня взял летать, но на планерах.

Всю зиму 1964—1965 года я параллельно училась на водителя троллейбуса и планеристку.

В 1965-м Нина Гресь стала работать на троллейбусном маршруте №2 («Чайковского» — «Аэропорт»), а на аэродроме Боровая «вылетала две программы на планерах».

— Первый планер был совсем простой, фанерный. Взлетал он так: в конце аэродрома стояла лебедка, она тянула планер, пока не срабатывала подъемная сила в крыльях. Вторым был «Бланик» (чешский двухместный тренировочный планер. — Прим. Onlíner), его уже закидывали в воздух буксиром за самолетом. Тоже непросто: надо было многое контролировать в полете, вовремя отсоединиться.

После планеров Нину допустили к спортивным самолетам, на которых она чуть позже начнет крутить фигуры высшего пилотажа.

— Если на троллейбусе выпадала первая смена, то брала выезд в пять утра, чтобы к часу дня работу закончить. В два часа отправлялась на аэродром, на полеты. И там я прямо чувствовала: это мое, мое!

График получался напряженным, спала по три часа, говорит собеседница. От усталости, бывало, не слышала будильника — просила вахтера общежития, чтобы разбудил.

— Однажды в моем общежитии на улице Короткевича отмечали какой-то праздник. Возвращаюсь со смены на троллейбусе, прохожу мимо вахтера — слышу в зале музыку, смех, молодежь танцует. Помню, поднялась в свою комнату, легла на кровать. Как я тогда плакала! Кажется, аж ходуном ходила. Но больше никогда у меня таких срывов не было.

Родителям про полеты не рассказывала несколько лет. Но в 1967 или 1968 году ее снимали для репортажа, приуроченного к 8 Марта.

— Я попросила родителей пойти в деревню, в хату с телевизором (своего у нас тогда не было). И вот соседка говорит маме: «О, так это ж твою Нинку показывают, в троллейбусе!» А потом — еще и на самолете: я тогда летала на Як-18А, — смеется давно уже выросшая девчонка.

— Мама, как узнала, аж кричала: «Я этого начальника убью, который разрешил ей летать!»

В 1968 году девушка с белорусского хутора заняла первое место по высшему пилотажу на соревнованиях в Минске.

Это было то самое грандиозное авиашоу на аэродроме Боровая, когда разбился пилот Вадим Овсянкин. С напарницей Таисой Пересекиной он выступал в небе, два самолета выполняли фигуру «голова к голове» и столкнулись.

«Говорю: отправьте меня в летную школу»

Что ж, три года водителем троллейбуса, планеры, высший пилотаж, более 100 часов налета, кандидат в партию… Теперь бывшая швея мечтала попасть в летную школу, что под Калугой, в Грабцево.

Помнит, как на просьбу отправить в летную школу начальник Минского авиаспортклуба ДОСААФ Большаков сказал: «Гресь! А ведь у нас и мальчиков много, а разнарядка из Москвы — на одного человека на республику».

— 15 курсантов в летной школе — 15 республик. А в Беларуси тогда аэроклубы были в Минске, Бресте, Витебске, Гомеле…

Но наступил один из самых счастливых моментов в жизни Нины.

— На остановке возле кафе «Весна» ко мне в троллейбус в первую дверь заходит инспектор Афанасьев из республиканского ДОСААФ. Говорит: «Гресь, остановитесь на минуту. Зайдите в штаб аэроклуба, на вас пришла разнарядка».

То есть то единственное место отдали мне, понимаете?

В летной школе курсантов учили на Як-18 и Z-326, Нина Гресь окончила это учебное заведение с отличием.

— Вышла оттуда я летчиком-инструктором по высшему пилотажу, то есть имела право не только летать, но и обучать.

«Никому не говори про травму: зависть и злые языки тебя спишут»

Раз в год курсанты летной школы прыгали с парашютом. «На выброску» повезли их и весной 1970-го.

— Моя нога проскользнула по луже, так что я приземлилась на копчик. Было очень больно, но я стерпела, хотя в автобусе на обратном пути не могла нормально сидеть, — вспоминает Нина Владимировна.

— Ночь как-то пережила, а на следующее утро пошла в туалет — и кричала криком. Поела в столовой — желудок прямо сжало в тиски. А это из-за опущения внутренних органов. Пошла к полковнику санчасти: «Наверное, у меня гастрит разбушевался…»

В военном госпитале в Калуге девушку сначала положили в отделение терапии, чтобы разобраться, что с ней. Правды врачам она поначалу не говорила, потому что была уверена: из-за травмы ей запретят летать. Сама пошла по госпиталю — искать, где делают рентген.

— Ну и начались выяснения: кто такая, где лежу. На мое счастье, лечащим врачом у меня был старенький человек, прошедший всю войну на военном корабле, Смирнов. Когда его вызвали в кабинет, пришлось ему все рассказать.

После снимка и детального осмотра стало ясно: дело плохо.

— Смирнов говорит: «У тебя отлетели три копчиковых сочленения, надо удалять». А я уже знала, что у нас летчик допускается к полетам только с одним швом — от операции по удалению аппендицита. Все.

Хирурги объяснили, что операцию будут делать через рассечение сзади. Для курсантки это означало проститься с мечтой.

— Спрашиваю: «А если оставить все как есть?» Говорят: «Сама не сможешь родить, только кесарево». — «А загнивание какое-то будет?» — «Нет, только образуется костная мозоль». А остальное (боли в желудке) уже начало меня отпускать…

Говорю: «Значит, не делаю операцию. Буду летать».

Перед выпиской Нина Гресь очень просила лечащего врача ничего не сообщать в летную школу.

— Грозилась, что иначе выпрыгну из окна палаты. Смирнов выдал мне бумагу с описанием травмы, сказал хранить ее как паспорт. У меня до сих пор хранятся три его письма с консультациями, как делать некоторые процедуры. Он говорил: «Только смотри, даже друзьям ни слова, что у тебя такая травма. Зависть и злые языки тебя спишут». Поэтому я летала молча. Я сейчас рассказываю то, что раньше никто не должен был знать, иначе бы я 21 год в аэропорту не отлетала.

Нина справилась и с полетами, и с материнством: родила двух дочек — оба раза сама.

Во время нашего разговора собеседница, бывает, встает размяться: старая травма теперь напоминает о себе чаще.

В аэропорту: «Пилоты — нужны. Женщины — не нужны»

Диплом с отличием после летной школы давал выпускникам право свободного трудоустройства. Нина выбрала вернуться в Минск, но пошла не в аэроклуб, а в аэропорт: из-за травмы о высшем пилотаже пришлось забыть и податься в «гражданку».

— Спрашиваю: «Вам пилоты нужны?» — «Нужны!» Показываю диплом. А начальник отдела кадров: «Женщины — не нужны». Но как так? Я хочу летать, у меня образование! Сказал: решает начальство, а оно в Москве, нужно обращаться в Министерство гражданской авиации… Ну, я на самолет — и в Москву.

Скоро большой начальник из министерства гневно звонил в Минск-1 и отчитал руководителя отдела кадров.

— А мне сказал писать два заявления: одно — на имя начальника белорусского управления гражданской авиации о приеме на работу, второе — на этого начальника отдела кадров на возмещение затрат на полет.

Утром начальник отдела кадров уже ждал выпускницу летной школы у входа в управление гражданской авиации.

— Ну и разве ж я пойду на него писать какое-то заявление? Мне же с ним еще работать!

«Пассажиров возить легко, сложнее патрулирование леса»

Для работы в минском аэропорту Нина Гресь переучилась в Москве на новый тип самолета — Ан-2.

— За работой командира я не гналась, хоть и были все допуски. Боялась, что левая нога после травмы подведет прямо во время полета, так что решила: лучше буду хорошим вторым пилотом. У них и налета больше, а мне было важно много летать.

В разные годы Нина Владимировна летала и на гражданских рейсах, и в санитарной авиации.

— Полеты с пассажирами — это был легкий вид работы по сравнению с тем же лесопатрулем, — вспоминает женщина. — В год после чернобыльской аварии стояла сильная жара и очень горели леса. Полная заправка — 1200 литров, сразу на восемь часов полета — без посадки, в болтанку, часто с сильным креном. Например, в полетах с пассажирами допускается крен 15 градусов, а у нас бывало и по 30.

И задачи сложные. С нами был еще и летнаб — летчик-наблюдатель. Допустим, находим очаг в лесу. Нужно «встать» в воздухе на определенной высоте, ведь внизу пламя. Летнаб определяет, верховой пожар или низовой и сколько техники надо, чтобы потушить. Составляет бумагу-донесение. Прикрепляет к мешочку с песком, а к нему — длинную красную ленту. Называет нам деревню, в которой лесничество. Мы ее находим, подлетаем, а там уже дежурный выходит с шестом и флагом. Делает отмашку, что готов принять донесение. И мы должны спуститься так, чтобы это донесение упало там, где надо. А бывает, отнесет мешочек ветром на дерево. Тогда дежурный дает отмашку: нет. Летнаб заполняет новую бумагу. А мы все это время должны делать виражи.

Летала Нина Гресь и в радиационную зону.

— Но не над самим реактором, а просто в том районе. Выполняли правительственное задание.

Однако подробнее о тех полетах женщина говорить не готова.

Немало лет она также возила по всей Беларуси врачей, донорскую кровь и экстренных пациентов.

— Однажды срочно перевозили парня, которому на пилораме отрезало кисть. Врач держал эту руку в прозрачном пакетике, обложенную холодным льдом. И такая история была не одна. Во время таких полетов мы летели на Минск по прямой, через все запретные зоны, — вспоминает Нина Владимировна.

В начале девяностых Нина Гресь сильно болела — связывает это с облучением. Среди ее документов есть и печальное «чернобыльское» удостоверение.

Вообще, у собеседницы хватает профессиональных пилотских болезней. Например, иногда она просит повторить вопрос погромче. Это результат инвалидности «по вибрации и шуму».

— На Ан-2 и вертолетах очень сильная вибрация. И от шума я немного оглохла. На больших реактивных самолетах ведь даже совсем другие наушники — плотно прилегают, с погашением шума. А у нас что было? Простенькие, оттопырены постоянно. Но я свою работу очень любила.

Летишь и понимаешь, что под тобой — шар земной. И четко знаешь, что от тебя находится на каком курсе.

«Если я буду так далеко летать, кто заберет моих детей из садика?»

Значок, которым Нина Владимировна гордится, — в честь 5000 часов налета.

— А ведь ты можешь отлетать и 5500, а тебе такой не дадут, если у тебя были ЧП. У меня их не было. Я очень хотела успеть получить похожий и за 10000, но у меня немного совсем часов до него не хватило…

Земные часы с ней делил муж Эрик, авиатехник.

— Скромняга, хороший такой был, спокойный. И мы оба были все время заняты, жили бегом. Никогда не могли отметить вместе никаких праздников: или он в ночь, или я на полетах! — улыбается Нина Гресь.

На Ан-2 она летала с 1970 по 1991 год. От переучивания на технику покрупнее отказалась.

На вопрос «Почему?» она отвечает: во-первых, из-за своего расписания на протяжении многих лет.

— Утром я, допустим, поднималась в пять. Первые вылеты начинались в семь утра. Сначала летишь на Солигорск, потом на Любань, потом в Глуск — такая стыковочка была по деревням… Потом в Даугавпилс или Друскининкай, потом в Полоцк…

Во-вторых, Нина Владимировна отсылается к истории своего младшего брата Михаила, который тоже был пилотом, но уже на реактивных самолетах.

— Я как-то спрашиваю: «Братик, ты сколько раз в месяц ночуешь дома?» Он говорит: «Шестнадцать ночей я провожу где-то в аэропортах». А я понимала: если я так буду, кто заберет моих детей из садика?

Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро

Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by