(Имена героев изменены в интересах несовершеннолетнего ребенка.)

«Помню их роман и мамин живот»

Невероятную на первый взгляд историю рассказала Вера, старшая сестра Маши. Но для начала немного об их семье.

Вера живет на окраине Минска с мужем и двумя маленькими детьми. Раньше эта квартира с видом на вишневые деревья и палисадник принадлежала ее бабушке. Потом здесь жила мама «с очередной любовью всей своей жизни» — Михаилом.

Когда Вере было около 7 лет, посадили ее мать, а затем и Михаила. Некоторое время за девочкой присматривал родной дядя, но потом ее забрали в приют. Домой она вернулась только в 17.

— Все эти годы я каждый день надеялась, что мама, как обещала, вот-вот заберет меня, — признается Вера. — Сейчас понимаю: это были лишь слова и пустые обещания. За все время, что я была в детдоме, она трижды сидела по два с половиной года; когда не сидела, где-то подрабатывала или просто гуляла. Навещала изредка. В основном же наши отношения держались на письмах и обещаниях. Я была вечно ждущим ребенком. По сути, она мне ничего не дала, но я все равно ее безумно люблю. Это какая-то болезненная любовь.

Я сама мама и не понимаю, как можно бросить ребенка, не знать, поел ли он, не заботиться о нем. Мама же всегда была другой — зацикленной на отношениях с мужчинами. Поэтому обо мне в основном заботилась ее родная сестра — тетя Галя.

— Вы знали, что у вас родилась сестра?

— Я помню невероятно бурный роман мамы с Мишей, будущим отцом Маши. Видела маму с животиком: приезжала к тете на выходные, гладила мамин живот. У меня даже вопросов тогда не возникало: почему я в детдоме, а они еще одного ребенка ждут?

«Маму выписали домой, а сестру оставили в роддоме»

Вере было 13, когда у нее родилась младшая сестра. На тот момент она находилась в детском доме. В 17 лет Веру вселили в квартиру матери, а ту выселили. Жилье так и не было приватизировано и перешло в статус арендного. По воспоминаниям девушки, в той квартире не было ни света, ни газа, ни дверей, ни форточек — только огромный долг за «коммуналку», который она выплачивает до сих пор.

— По каким статьям осудили маму?

— По статье 174 («Уклонение от уплаты алиментов и возмещения расходов на детей государству». — Прим. Onlíner) и за кражу.

Алла, мама Веры и Маши, до сих пор в тюрьме. Младшую дочь она родила через кесарево сечение, но, по словам Веры, сразу после родов их разлучили.

— Через пару дней, когда мама пришла в себя, ее выписали домой, а малышку почему-то оставили в роддоме. Сотрудники только позвонили и спросили, как она хочет назвать ребенка. Мама ответила: Маша. То есть имя она фактически дала по телефону.

Как развивались события дальше, Вера не знает, эта тема с мамой никогда не обсуждалась. По одной из версий, говорит она, «ребенка просто не отдали». Напомним, в то время Алла уже была лишена родительских прав на старшую дочь, которая ждала ее в детдоме. Вера допускает, что эти факты взаимосвязаны.

— В документах, которые я нашла в нашем деревенском доме, говорилось, что сестру якобы изъяли у мамы из-за неподходящих условий, — рассказывает Вера. — Но, насколько мне известно, Машу в ту квартиру мама вообще не привозила.

«Врывается в нашу жизнь и заявляет: „Маша — это ваша карма“»

— Как ты узнала, что Машу удочерили?

— Прекрасно помню тот день. Мы собирались в цирк. Где-то за полчаса до выезда пришла волонтер тетя Света и говорит: «Есть возможность съездить в дом малютки, увидеть сестричку». Я отказалась: очень хотела в цирк. Больше о сестре речь не заходила, пока спустя какое-то время я не услышала, что ее кто-то удочерил.

Будучи взрослой, Вера обсуждала это с родной тетей. Они решили: если у малышки появилась любящая семья, значит, так лучше. Кто и как усыновил, они не знали и, по признанию Веры, не особо хотели что-то узнавать.

— Смотришь эти фильмы, где спустя годы в жизнь влезают дальние родственники — и у ребенка потом психика ломается. Честно, я не хотела вникать. А сейчас думаю: лучше бы вмешались — может, я бы познакомилась с ней раньше, полюбила.

Три года назад Вера вышла замуж, родила двоих детей с разницей в год. Минувшим летом ей пришло сообщение, что у нее есть возможность больше узнать об удочеренной 12 лет назад родной сестре. Вера признается, что в тот момент расплакалась.

— Думала, что нас просто хотят познакомить. Ее приемная мать тогда сказала: «Я так долго тебя искала». Я от радости даже не спросила, почему именно сейчас. Позже выяснилось: мы почти всю жизнь жили в соседних дворах, ходили в одну поликлинику, могли пересекаться в других местах, это был один район, — вспоминает Вера.

Через пару дней Ирина снова позвонила и передала трубку девочке. Та говорила с Верой как с кем-то знакомым и в конце спросила: «Ты можешь меня к себе взять?»

— У меня создалось впечатление, что если бы я действительно смогла забрать ее к себе, то она уехала бы без оглядки — настолько там не чувствовалось какой-то эмоциональной привязки мамы к ребенку. Что удивило уже при встрече: по манерам сестра как ребенок из детдома. Но как же так: выросла в семье, а повадки детдомовские? А еще она очень похожа на нашу маму — вырастет красавицей…

Разговор с Ириной, вспоминает Вера, был эмоционально тяжелым.

— Она мне сказала: «Мне с ней тяжело, я не справляюсь, у меня старшая дочка — инвалид». Мне кажется, Ирине хотелось прочувствовать материнство на здоровом ребенке, но, когда Маша подросла, ей действительно стало невыносимо, — пересказывает Вера ее слова. — Насколько мне известно, еще весной Ирина призналась Маше, что та ей не родная. А мне рассказала: когда была замужем и выбирала ребенка в доме малютки, Маша ей не понравилась, но муж настоял. Мне эту Ирину в какой-то степени жалко: когда муж ушел, она не справилась с двумя детьми.

Ирина попросила Веру «подготовить» Машу к тому, что ее отдадут в детдом: мол, Вера же жила в детдоме, и ничего страшного с ней не случилось.

— Возможно, она рассчитывала, что я заберу свою сестру к себе. Но тогда она, видимо, не знала, что у меня двое маленьких детей, что я только наладила свою жизнь и пытаюсь рассчитаться с долгами матери по «коммуналке».

«Маша была долгожданным ребенком»

— Биологическая мать знает, что Маша «нашлась»?

— Да. Маша была долгожданным ребенком у мамы и Миши: у них была такая огромная любовь и страсть, до драк доходило. Когда я узнала, что Маша нашлась, оправила матери две ее фотки письмом первого класса с сообщением «Угадай, кто это». Но мама позвонила раньше, чем дошли письма, и я обо всем ей рассказала. Тема Маши всегда была очень болезненной для нас обеих: как только я ее затрагивала, мама начинала плакать. Тогда она так разрыдалась в трубку, что мне стало стыдно. Я подумала: пусть она переживет это одна. Потом она просила забрать Машу к себе, но я ответила, что это их взрослые проблемы и не мое дело их решать. Почему я должна постоянно закрывать собой их «косяки»?

Как выяснилось позже, женщина, когда-то взявшая ребенка из дома малютки, все же обратилась в суд и добилась отмены удочерения. В итоге девочку определили в один из приютов. По иронии судьбы это был тот самый приют, где когда-то жила ее старшая сестра Вера.

— Маша стала звонить мне каждый день, — говорит Вера. — Бывало, спрашивала: «Почему мама не звонит уже второй день?» Я не всегда находила, что ей ответить, но старалась дать понять: она может рассчитывать на меня. И вот представьте картину: я приезжаю в приют навестить ее, выходит воспитатель, которая долгое время растила меня в детском доме, и спрашивает: «Что, собственно, ты тут делаешь?» И я такая: «Сестру навестить». У всех был шок.

Через какое-то время девочка порезала себя и попала под наблюдение психиатров. По мнению Веры, она «просто хотела привлечь к себе внимание». То же сказала нам и Ирина.

— Ирина как-то сказала мне, что «Маша — наша родовая карма», что она должна носить нашу фамилию и жить с нами. Но если, по ее мнению, Маша должна была жить свою жизнь, зачем тогда было забирать ее из дома малютки? Я не осуждаю ее за то, что она не справилась, но осуждаю за то, что она сдалась, понимаете? Я предлагала оставить все как есть и помогать: брать Машу на выходные, помогать чем смогу. Но Ирина решила иначе.

Маше я сказала, что она может на меня рассчитывать и звонить в любое время. Она попросила купить ей накладные ногти — я купила, ведь это ее желание. Как-то говорю: «Машенька, тебе надо немножечко перетерпеть, потом станет чуть проще». Объяснила, что скоро ее куда-то пристроят, и посоветовала, чтобы она соглашалась на вариант с семьей, но только не в детской дом.

Ирина: «Я пришла в диспансер со словами „Не справляюсь, помогите“»

У женщины, удочерившей ребенка, своя правда и своя предыстория. Ирина говорит, что к этому шагу они с мужем шли долго, готовились годами: собирали документы, ходили на курсы для усыновителей.

— Когда мы решили удочерить девочку, у нас уже была родная дочь — инвалид, — рассказывает она. — Ей тогда было всего 4 года, поэтому второго ребенка хотели в возрасте 3—5 лет — чтобы было проще справляться с обеими. На курсах нам объяснили, что время, пока ребенок остается без мамы, называется депривацией, и ее психологические последствия проще всего преодолеваются у детей до года. То есть, если взять младенца, шанс «вылечить» эту травму выше. Мы это учли и решили: берем младенца.

Пара удочерила Машу в 2014 году, ей тогда было всего 10 месяцев. Ирина признается: растить детей ей было очень тяжело. Старшая из-за проблем со зрением путала день и ночь, младшая поначалу требовала внимания круглосуточно.

— Девочки были разными, но мы старались вкладываться в них одинаково, не разделяя на «свою» и «не свою». Естественно, от здорового ребенка было больше ожиданий. Со временем разница между ними стала еще заметнее: Софья не могла видеть и читать, а Маше я говорила, что она может и должна к этому стремиться. Но ребенок оказался сложный.

Поначалу, говорит Ирина, она искала проблему в себе, пыталась вспомнить, где и какой пробел могла допустить в воспитании Маши.

— Хотя она у меня была везде: на всех кружках, курсах, занятиях. По два раза в год на море ездили. И тем не менее она другая. Не хочется сейчас лишнего наговорить про ребенка…

Первые «звоночки», по словам Ирины, проявились, когда Маше было 5 лет. Девочка стала непослушной, не реагировала на просьбы и замечания матери.

— Я просила мужа поговорить с ней, объяснить, что ей уже 5, она не младенец и должна слушать, — рассказывает Ирина. — Муж ответил: «Не вздумай угрожать детям». У меня не осталось выбора — я обратилась в психоневрологический диспансер. В 2020 году Машу поставили на учет. Два раза в неделю мы ходили на занятия: занимались и с психиатром, и с логопедом. По результатам тестов ей поставили диагноз «гиперактивность». В 2021-м занятия пришлось прекратить из-за пандемии, хотя они помогали.

То есть, когда мне пришлось обратиться к психиатрам, это был уже крик души, я уже пришла в диспансер со словами «Не справляюсь, помогите».

Собеседница приводит конкретные примеры поведения, с которыми не могла справиться сама.

— У нее были неконтролируемые эмоции. Она могла в любой момент броситься в истерику: билась головой, стучала руками и ногами по полу, как будто не слышала, что ей говорят. Я объясняла: «Не делай этого, это опасно», — но слова не действовали. Она шла и делала.

Особую тревогу вызывала необходимость одновременно следить за Машей и за дочерью-инвалидом.

— Рядом с ребенком-инвалидом я дежурила круглосуточно, чтобы та ничего себе не сделала. А с Машей было еще хуже: она могла свободно передвигаться и лезть в опасные места — к колюще-режущим предметам, спичкам. Стоило мне выйти из комнаты, и она уже где-то полезла. Если бы все было безопасно, это другой вопрос, но Маша постоянно создавала опасные ситуации.

И вот пока она до третьего класса за руку со мной ходила, все было безопасно. Но когда уже все в школе написали заявления, что дети будут ходить в школу сами, я все еще водила Машу за руку. А в четвертом классе мне классный руководитель звонила и говорила: «Машенька пошла домой, встречайте!»

«Стала попрошайничать и „подставлять“ старшую дочь»

В 2020 году брак Ирины распался, и она осталась одна с двумя детьми. Спустя время, по словам собеседницы, Маша перестала приходить домой сразу после школы: выходила и «болталась» где-то по несколько часов.

— А я сижу с ребенком-инвалидом и даже не могу побежать ее искать, — говорит Ирина. — Раз сбегала, второй… Но я тоже рискую, оставляя старшую одну. При этом Маша неохотно рассказывала, где была, и не всегда говорила правду. Естественно, ей неоднократно проговаривалось, что не все люди добрые, что не стоит каждому верить. Про всяких маньяков, педофилов, извращенцев — все это ребенку озвучивалось, причем неоднократно.

Ирина приводит примеры, когда ей приходилось изрядно понервничать. Утром Маша уходит в школу, Ирина выходит на балкон и видит: у подъезда соседнего дома сидит какая-то женщина, Маша к ней подходит, начинает разговаривать, и уже через минуту обе уходят в подъезд. «А я стою на балконе, переминаюсь с ноги на ногу и думаю: выйдет или нет?» — говорит мать.

— А тут как-то соседка с шестого этажа позвонила и говорит: «А ты знаешь, что Маша твоя ко мне в гости приходила?» А ведь Маша даже на знала, что мы с ней общаемся, для нее она была абсолютно незнакомым человеком. Спрашиваю Машу: «Как так вышло?» А она рассказывает, что случайно попала вместо третьего этажа на шестой, позвонила в дверь, попросилась в гости «посмотреть, как там живут». Соседка рассказывает дальше: Маша зашла в квартиру, прошла на кухню, открыла холодильник, увидела йогурт и попросила угостить ее. То есть вела себя так, как будто ее никогда не воспитывали.

И таких эпизодов было предостаточно, уверяет Ирина и добавляет, что то, чем занималась Маша, можно назвать попрошайничеством.

— Как-то утром я говорю: «Машуля, пока буду готовить завтрак, сходи быстренько выгуляй собаку». Ушла — и два часа ее нет. Я уже вся на иголках, зная эти ее повадки идти куда угодно и с кем угодно. Возвращается и говорит: «Мамочка, ты только не ругайся: нам с Лолой было жарко, мы зашли в бар, и дядя дал нам 5 рублей». Я ей говорю: «Маш, это с какими голодными глазами нужно смотреть людям в рот, чтобы они тебе дали денег на еду себе и собаке?» Поэтому, когда она приходила домой и говорила, что не голодна, я понимала: опять попрошайничала.

Я понимала, что она может однажды просто не вернуться домой, и мне становилось жутко не по себе.

Со временем, отмечает собеседница, стали портиться и отношения между девочками. Напомним, родная дочь Ирины — София — старше Маши на пять лет.

— Я всегда просила Машу быть моей помощницей, могла ненадолго оставить старшую одну, — рассказывает мать. — Однажды мне нужно было отлучиться на полчаса. Только отъехала — звонит Маша и говорит, что София почему-то залезла в мою кровать, чего раньше никогда не делала. Я возвращаюсь, и Маша преподносит историю так, что якобы сестра написала в кровать. Естественно, я отругала старшую, весь вечер ее игнорировала и лишь спустя время узнала, что Маша просто налила в кровать воды. То есть я наказала ребенка-инвалида ни за что. Мне кажется, именно это был тот триггер: я поняла, что дальше это не осилю.

«Ничего другого, кроме как отдать ее в детский дом, я не придумала»

О разводе и роли отца в этой истории Ирина говорит так: сначала муж еще как-то помогал — раз в месяц мог отвезти Машу в McDonald’s или взять с собой в деревню, — но потом помощь прекратилась.

— Это же мужчина — какой с него спрос? Это для женщины дети — смысл жизни. Мужчина любит детей, пока любит женщину, — говорит Ирина. — Родных у меня в стране нет: родители и брат в Канаде. К кому обратиться? «Постарайтесь водить Машу к психологу», — говорят. А куда девать Софию в это время? Не порваться же мне!

После инцидента с водой неприятные эпизоды продолжились. Ирина отмечает, что чувствовала себя в тупике: с одной стороны — моральные обязательства, с другой — реальная угроза безопасности обеих дочерей.

— Я понимала: Маша — такой ребенок, за которым нужен глаз да глаз, рядом всегда должен быть ответственный взрослый. Я не могла этого обеспечить, — говорит она. — И, честно говоря, ничего другого, кроме как отдать ее в детский дом, я не придумала.

— Когда вы приняли это решение?

— В июне прошлого года. Решение зрело долго. Сначала я отгоняла его от себя, думала, что справлюсь. Маша казалась достаточно взрослой. Она кивает, соглашается — но тут же закрывает дверь и идет к кому-то в квартиру. Даже когда мы переехали в другой город и проводили много времени в деревне, в городском дворе ее знали все, а мы — никого. В деревню я ее увозила после каждой неприятной истории, но она и там находила приключения.

Она должна быть под присмотром. Ей нельзя давать полную свободу: она не знает границ допустимого и постоянно стремится сделать то, что нельзя.

— Как вы нашли ее близких?

— Когда мы удочеряли Машу, я знала только, что у нее есть сестра, но найти ее не могла. А потом летом одноклассница сказала: «Ира, я нашла Веру». Сначала я сомневалась, стоит ли рассказывать о младшей сестре, но потом поняла: хочу, чтобы у Маши появились близкие.

— То есть хотели компенсировать ей вашу потерю?

— Ну, раз она уже знала, что удочеренная, то мне хотелось, чтобы она узнала о своей принадлежности.

— Как Маша узнала, что она вам не родная?

— В апреле прошлого года, когда случился очередной какой-то ее бунт, какая-то очередная ее война, я дождалась, пока она прооралась, позвала и сказала: «Доченька, я хочу тебе рассказать одну историю», — и рассказала все. Она не расплакалась, а принялась выспрашивать: «Как зовут мою маму? Как зовут папу? Сколько лет маме?» Я тогда не знала, где родители, но пообещала попытаться что-то узнать. При удочерении у нас были лишь фамилия, имя и отчество матери и ее возраст.

«Это изначально был не мой ребенок»

По словам Ирины, когда в опеке узнали историю Маши, попросили поделиться ею на большой встрече с потенциальными усыновителями.

— Мой первый вывод, который я рассказала усыновителям: они все равно узнают своего ребенка. Ведь изначально эта девочка не то чтобы мне не понравилась, но у меня не возникло желания взять ее на руки. Не все дети пахнут одинаково, как принято говорить. То есть это изначально был не мой ребенок: у меня не возникло к ней ничего. А вот мужу она сразу понравилась: схватил ее, гушкал на ручках. А я… ну вот нет. Почему нет? Я не могу это объяснить: наверное, женское чутье.

Потом мы с мужем поехали в Борисовский дом ребенка, и там была девочка Вика — я сразу взяла ее на руки. Это было мое дитя, но муж забрал ее и передал в руки воспитателя. Когда я спросила, почему он так сделал, ответил: мол, у нее на лице написано, что ребенок алкоголиков. А потом сказал: «Или Машу берем, или никакую».

И тут еще один мой совет усыновителям: значит, никакую! Я так и сказала: берите только того ребенка, с которым сразу почувствуете связь. Неважно, как он выглядит и кто его родственники, своего вы узнаете.

Разговор с Верой про биологическую мать подтолкнул Ирину к выводу, что характер Маши очень похож на материнский. А когда проблемы стали нарастать, Ирина приняла непростое решение: вернуть девочку в приют.

— Папа ее тоже отличился. И теперь я абсолютно уверена: отдать Машу в приют было верным решением. Ей нужен постоянный контроль взрослых, чтобы она хотя бы до совершеннолетия дожила в целости и сохранности. Я этого обеспечить не могла.

— Как развивались события дальше?

— У нас давно велись разговоры о том, что я не могу с ней совладать, поэтому я сказала ей: «Доченька, у меня есть три варианта развития событий: либо ты начнешь меня слушаться и жить прилично и мы останемся вместе; либо мы попробуем найти твоих биологических родителей — возможно, там сложатся отношения; либо детский дом. Она выслушала и ответила: «Ладно, может, я с тобой останусь», — но при этом просила найти маму.

Ирина не смогла отыскать родителей Маши, зато вышла на сестру — Веру. Затем она обратилась в суд и добилась отмены удочерения, что является крайней мерой в подобных делах. По словам Ирины, суд принял во внимание тот факт, что она одна не могла справляться с двумя детьми, поскольку на ее попечении дочь-инвалид.

Отметим, что в Беларуси отмена усыновления регулируется Кодексом о браке и семье (глава 13) и возможна строго в судебном порядке и лишь в интересах ребенка (до 18 лет). Отказаться от ребенка просто так невозможно, требуются веские основания: неспособность исполнять обязанности, жестокое обращение, аморальный образ жизни или хронические заболевания.

В начале сентября прошлого года Маша уже была в приюте. Ирина продолжает поддерживать отношения с ней. О том, что девочка причинила себе вред и попала в специализированную клинику, она узнала от нее самой.

— Маша позвонила с чужого номера и все рассказала. Сказала, что якобы нечаянно разбила палетку с тенями и порезалась осколками зеркала, позвала воспитателя. Думаю, она хотела привлечь к себе внимание, но не подумала о последствиях. Представьте, если бы это случилось у нас дома — я могла бы и не заметить, а в школе заметили бы, и тогда бы пришли органы опеки и забрали обоих детей?

— Скучаете по Маше?

— Она не дает мне скучать: пока не попала в клинику, звонила по сто пятьдесят раз в день, и у меня было ощущение, что она рядом. Но когда ее увезли туда и забрали телефон, мне стало тревожно, я постоянно думала: как она там одна, без связи, без поддержки? Конечно, это сильно рвало душу, — вздыхает Ирина.

Столкнувшись с таким опытом и до сих пор переживая случившееся, Ирина пришла к выводу, что, возможно, лично ей при удочерении не хватило информации о семье девочки.

— Было бы неплохо, если бы у потенциальных усыновителей было законное право узнать как можно больше о биологической семье ребенка. Эта информация важна для понимания того, какие черты в дальнейшем могут проявиться в его характере и темпераменте. Тогда бы родители знали «зоны риска» и могли бы работать с ними. Когда мы шли на удочерение, нам такой информации не давали. Да, на курсах говорили, что не существует «гена», отвечающего за алкоголизм или проституцию, но на практике оказалось, что наследственность имеет большое значение.

Пока готовился материал, Маше вернули имя и фамилию, данные при рождении; Ирину она по-прежнему называет «мама». По словам женщины, известно, что девочка все еще находится в приюте, проходит комиссию и ждет дальнейшего распределения. Из возможных вариантов — детский дом семейного типа или обычный.

Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро

Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by