Шедевры художественного музея: 10 картин, которые нужно увидеть каждому
Музей умеет утомлять — если пытаться охватить все сразу. Проще начать с точек, которые заставляют остановиться. В этой подборке — десять картин из постоянной коллекции Национального художественного: от канонических работ Шишкина и Репина до «космического» Дроздовича и близкого минчанам Данцига. Шедевры, с которых стоит начать — и к которым хочется возвращаться.
О каких картинах пойдет речь
- «Неравный брак» — Василий Пукирев
- «Мой город древний, молодой» — Май Данциг
- «Березовая роща» — Архип Куинджи
- «Зимний сон» — Витольд Бялыницкий-Бируля
- «Старый валежник. Лесное кладбище» — Иван Шишкин
- Икона «Рождество Богоматери»
- «Лунная ночь. Здравнево» — Илья Репин
- «Сатурнянки осматривают свои зимовочные пещеры» — Язэп Дроздович
- «Буря на Азовском море в апреле 1886 года» — Иван Айвазовский
- «Гумно» — Борис Заборов
«Неравный брак» — Василий Пукирев
Василий Пукирев — художник из числа тех, кого история запомнила по одному произведению. Он учился иконописи, писал для храмов, жил без особого шума — и вдруг в 1862 году выставил «Неравный брак». Картина моментально взорвала публику: ее показали в Петербурге, отправили на Всемирную выставку в Париж, а самого Пукирева сразу сделали профессором Академии художеств. Позже полотно купил Третьяков. Больше ничего столь же сильного художник не написал, а через 13 лет сделал авторское повторение этой же сцены. Именно оно сегодня висит в Минске.
Сюжет хрестоматийный: венчание пожилого богатого жениха и совсем юной невесты, которая едва сдерживает слезы. За их спинами — гости, каждый со своей реакцией: от равнодушия до молчаливого осуждения. Это не абстрактная драма, а почти личная история. Некоторые исследователи полагают, что невеста — реальная женщина, возлюбленная художника, выданная родителями за состоятельного старика.
Картина задела нерв эпохи. В XIX веке браки с огромной разницей в возрасте были нормой, и «Неравный брак» стал первым громким визуальным обвинением этой практики. Илья Репин писал, что работа Пукирева «попортила кровь» пожилым генералам — и это не метафора: люди реально отменяли свадьбы, не желая ассоциаций с героем полотна.
«Мой город древний, молодой» — Май Данциг
У этой картины есть редкое качество — она греет. И не потому, что здесь много солнца или ярких красок, а потому, что Минск в ней показан как что-то очень личное. «Мой город древний, молодой» отзывается у разных поколений: у тех, кто помнит старый город, и у тех, кто увидел его уже перестроенным.
Картина появилась в 1972 году, когда многое из старого Минска уже исчезло. Данциг это хорошо знал: он прожил здесь почти всю жизнь и видел, как город меняется у него на глазах. Холодная синагога (в правом нижнем углу) к моменту создания картины уже была снесена — здесь она существует как образ исчезнувшего города, который художник не хочет отпускать.
Прошлое, настоящее и будущее у Данцига сшиты в одном пространстве. Старые кварталы Немиги соседствуют с новостройками, работают краны, мчатся грузовики — город все время в движении. Перед нами Минск, который постоянно ломали и перестраивали — и который при этом выживал. Этот образ остается близким, независимо от возраста.
«Березовая роща» — Архип Куинджи
Куинджи — это прежде всего художник света. Он не просто писал пейзажи, а устраивал с ними почти физический эксперимент: как далеко можно зайти с контрастами, как заставить картину буквально светиться изнутри. Самая знаменитая его «Березовая роща» из Третьяковки произвела эффект фокуса: зрители всерьез обсуждали, не спрятана ли за холстом лампа. Настолько неожиданно там работал свет.
В Минске висит другая «Березовая роща», более поздняя, написанная в 1901 году, — и она работает иначе. Здесь Куинджи превращает лес почти в магический портал. Темные кроны берез на первом плане словно образуют рамку, на траве играют солнечные блики, а залитые солнцем деревья в глубине выглядят немного нереальными. Из-за этого пейзаж перестает быть просто видом природы и начинает ощущаться как пространство с тайной.
Эта «Березовая роща» — одна из самых ценных работ Национального художественного музея. Для понимания масштаба: одна из вариаций этого мотива у Куинджи была продана на аукционе Sotheby's за $3 млн.
«Зимний сон» — Витольд Бялыницкий-Бируля
На первый взгляд «Зимний сон» легко недооценить: снег, бледная церковь, никакого действия. Но это как раз тот случай, когда картина работает не формой, а состоянием. Бялыницкий-Бируля вообще писал не пейзажи «для рассматривания», а моменты тишины — когда природа будто замирает и прислушивается сама к себе.
Интересный факт: на картине изображена вовсе не белорусская церковь, как многие думают, а храм на озере Кезадра в Тверской губернии. Сам художник родился на Могилевщине, но почти всю жизнь прожил в России и много работал именно там, в местах, связанных с его учителем Исааком Левитаном. Тем не менее «Зимний сон» со временем стал одной из самых узнаваемых и любимых картин минского художественного музея.
Бялыницкий-Бируля редко писал зиму — куда чаще его привлекали весна и первые признаки пробуждения природы. Но в «Зимнем сне» ему удалось поймать редкое переходное состояние: еще зима, но уже чувствуется, что это ненадолго. Мягкий снег, гаснущий вечерний свет — картина настраивает на спокойный, почти медитативный лад.
«Старый валежник. Лесное кладбище» — Иван Шишкин
Шишкин обычно ассоциируется с мощным, почти праздничным лесом — тем самым, в котором хочется гулять и дышать полной грудью. Но в Минске можно увидеть совсем другую его работу. «Старый валежник. Лесное кладбище», написанная в 1893 году, — картина тихая и сосредоточенная, та, у которой невольно задерживаешься дольше обычного.
На полотне — поваленные деревья, пни, корни, мох и густая чаща. Лес здесь не выглядит уютным, но и не пугает. Это место, где жизнь и распад существуют рядом и не конфликтуют друг с другом. Вглядываясь в картину, начинаешь почти физически чувствовать сырость, плотный запах хвои и тишину, в которой слышно только лес.
В этом и заключается ее сила. Это не «открыточный» Шишкин, не та картина, возле которой делают селфи. Но она действует по-своему: успокаивает, собирает внимание и оставляет зрителя наедине с собой и этим лесом.
Икона «Рождество Богоматери»
В Национальном художественном музее большая и во многом недооцененная коллекция белорусской сакральной живописи. Именно на иконах лучше всего видно, как формировался визуальный язык, из которого позже вырастет светская живопись, — еще без эффектов и авторских жестов, но уже с вниманием к деталям и среде.
«Рождество Богоматери» 1649 года — показательный пример. Сюжет канонический, восходящий к византийской традиции: рождение Марии у Иоакима и Анны. Но трактовка почти жанровая. Иконописец вводит в сцену предметы и детали повседневной жизни XVII века: детскую кроватку на деревянных колесиках, наволочки с национальным орнаментом, васильки в кувшине, намитки — традиционный головной убор на белорусских землях. Художник просто переносил в изображение то, что видел вокруг себя. Благодаря этому икона читается не только как религиозный образ, но и как точное визуальное свидетельство своего времени и места.
«Лунная ночь. Здравнево» — Илья Репин
В минском музее есть Репин — не тот, которого знают по школьным учебникам. Не «Бурлаки» и не «Не ждали», а спокойная, почти домашняя «Лунная ночь. Здравнево». Картина связана с местом, где художник жил: в 1892 году Репин купил усадьбу Здравнево под Витебском и почти десять лет с семьей проводил там каждое лето, уезжая от петербургской суеты.
На картине — ночная прогулка: лунный свет, вода, берег. Репин изобразил свою дочь Надежду и их любимого пса Пегаса. Для его творчества это редкий романтический образ — почти камерный, с точным ощущением пойманного мгновения.
Фигура девушки обращена к зрителю спиной. Мы не видим ее лица, не знаем, о чем она думает, и это отсутствие ответа неожиданно работает — вся сцена выражает спокойное, мечтательное состояние, из которого не хочется выходить слишком быстро.
«Сатурнянки осматривают свои зимовочные пещеры» — Язэп Дроздович
Очередную музейную «Осень» легко забыть, а космический Дроздович остается в голове надолго. Он работает с белорусским культурным кодом, но при этом смотрит не в прошлое, а куда-то очень далеко. Космос, мифология, странные миры, почти sci-fi — неожиданно, но сегодня это читается удивительно современно.
В 1930-х годах Дроздович всерьез увлекся космосом. Как и многие романтики своего времени, он верил, что Луна, Марс и Сатурн населены. Брал холст, кисти и строил на других планетах города, придумывал архитектуру, таинственные ландшафты и их обитателей. Его картины могут показаться наивными (Дроздович не был академическим художником), но за этой наивностью стоит цельный, выстроенный мир с собственными героями и правилами.
«Сатурнянки осматривают свои зимовочные пещеры» — одна из самых ярких работ «космического» Дроздовича. На ней — обитатели Сатурна, удивительно похожие на людей: вытянутые лица, спокойные позы и большие, слегка гипнотические глаза. Именно взгляд здесь работает сильнее всего — он притягивает и одновременно настораживает. Дроздович считал, что сатурняне не имеют ни слуха, ни речи и общаются не жестами, а напрямую — через зрительный, магнетический контакт. Эта идея многое объясняет: картина будто вступает с зрителем в немой диалог.
«Буря на Азовском море в апреле 1886 года» — Иван Айвазовский
У Айвазовского много картин, где море бушует, а корабль отчаянно сражается со стихией. Но «Буря на Азовском море…» из минской коллекции стоит особняком. За ней — конкретная трагедия: весной 1886 года во время шторма затонул товарный пароход «Ястреб», перевозивший груз между портами Азовского моря.
Из всей команды выжил только один матрос. Он привязал себя к мачте и провел на ней двое с половиной суток, прежде чем его подобрало проходившее судно. Сначала видишь только бурю, и лишь потом — человека. И в этот момент картина перестает быть просто морем.
«Гумно» — Борис Заборов
Картины Бориса Заборова часто выглядят так, будто смотришь не на живопись, а на очень старую фотографию. Серо-пепельная гамма, размытые контуры, отсутствие четкой фокусировки. Это не игра в ретро: Заборов сознательно работает с ощущением памяти, когда сюжет уже не складывается в ясную картинку, а в голове остаются только очертания.
Заборов много лет обращался к старым фотографиям начала XX века — не как к документам, а как к способу поймать нужное ощущение. Отсюда и этот туман, и рассеянный свет, и чувство, будто между зрителем и изображением всегда стоит тонкая пелена.
«Гумно» — одна из ключевых работ в этой манере. Здесь образ родного пространства, как бы увиденный сквозь память. Размытость работает как язык: через нее Заборов передает фактуру Беларуси прошлого — знакомой и ускользающей.
Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро
Перепечатка текста и фотографий Onlíner запрещена без разрешения редакции. ga@onliner.by