«Мужчину представили нам как школьного учителя»

Сейчас Маша работает менеджером в крупной белорусской компании, а в середине девяностых жила в пятиэтажке на улице Червякова, рядом со знаменитым Сторожевским рынком, где продавали буквально все — от продуктов, одежды до домашних животных.

— Это был замечательный район, во дворе всегда было много детей, и все свободное время я проводила на улице. Прятки, «Али-баба», квадрат, резиночки, сокс — мы играли во все самые популярные игры и пропадали во дворе до одиннадцати вечера. Я чувствовала себя очень комфортно и свое детство могу назвать практически счастливым, — с улыбкой вспоминает Маша. — Моя мама тогда работала в Белгосфилармонии, она цимбалистка, в прошлом артистка Национального академического оркестра имени Жиновича. Вниманием мы с братом обделены не были: мама часто брала меня с собой на работу, и я думала, что, когда вырасту, тоже буду играть на цимбалах. Я и сама была очень творческой, считала себя звездой (ко мне в садике действительно очень хорошо относились) и была впечатлительной. Возможно, поэтому тот день — 11 июня — я запомнила особенно хорошо. Тем более это был день рождения моей мамы.

Известно, что в то утро житель Ратомки Александр Зюльков надел полосатую рубашку с коротким рукавом, серые брюки, взял большую сумку с кейсом внутри и на электричке отправился в Минск. Через какое-то время он добрался до Сторожевки и вошел в детский сад №511 — типичную двухэтажку белого цвета, каких много в столичных дворах.

Увидев на втором этаже женщину (ей оказалась помощница воспитательницы Анна Ливанцова), он затащил ее за руку в группу, произнес: «Я террорист…» — и показал на сумку. Зюльков потребовал собрать вместе всех детей и позвонить руководству района, вызвать журналистов. Тех, кто плакал, он отпустил. Другие остались в заложниках — всего 17 детей и две воспитательницы.

— Мы, как обычно, позавтракали и занялись какими-то своими делами, — вспоминает события того дня уже взрослая Маша. — И тут в моем воображении возникла картинка, которую помню до сих пор: я отчетливо представила, что к нам придет дядя и сделает нам что-то плохое. Я сама себе это придумала и очень сильно в это поверила — настолько серьезно, что вышла в коридор, залезла в шкафчик и закрылась. Сидела там до тех пор, пока не затекли коленки. Потом все-таки вышла, решив, что мне показалось. Но проходит буквально полминуты — и в группу заходит мужчина в рубашке с коротким рукавом и каких-то невзрачных брюках. Сейчас я понимаю, что выглядел он плохо, как запущенный алкоголик из соседнего двора. Говорил тихо, был какой-то замученный. Вместе с собой он завел еще нескольких детей и приказал всем встать.

Я была девочкой своенравной, мне никто ничего не приказывал. И я его не послушалась — просто вопросительно посмотрела на него. Тогда он резко взял меня за локоть и практически швырнул вперед.

А дальше все было очень странно. Нас согнали в игровую. Воспитатели были максимально сдержанны, хотя видно было, что волнуются. Они представили этого человека как «школьного учителя», который якобы пришел с нами поговорить. Это первое, что пришло им в голову, и нам этого хватило, чтобы поверить. Но «учитель» выглядел грозно, а в руках у него был дипломат. Он держал его постоянно, к пальцу была прикреплена леска.

Чуть позже он сказал примерно следующее: «В дипломате лежит бомба. Если я отпущу леску, она сдетонирует. Поэтому не советую вам совершать необдуманные действия».

«Будет чуть-чуть больно, а потом вы отправитесь на небеса»

Маша вспоминает, что Зюльков вел себя спокойно и прекрасно осознавал, что делает. Он строго приказал не пускать детей ни в спальню, ни в туалет и никого из группы не выпускал.

— Но, как я уже сейчас понимаю, человек он был психически нездоровый. Все у него происходило спонтанно и было плохо продумано. Когда предложили принести ему валерьянку, чтобы он успокоился, он сказал: «Хорошо, хорошо, принесите! Только никуда не звоните! Ни в скорую… Никуда». Естественно, воспитатели позвонили куда было нужно. Диалоги я помню обрывочно, но Зюльков говорил, что его подставили, унизили и обидели все: суды, врачи, милиция… Поэтому он должен отомстить. За то, что он пережил, как он считал, должна была пролиться невинная кровь. Позже он произнес: «Не переживайте, все случится быстро. Вам будет чуть-чуть больно, а потом вы отправитесь на небеса».

Как дети, мы слабо понимали, что такое «небеса» и что значит «чуть-чуть больно». Воспитатели впопыхах начали сооружать какое-то ограждение из столиков и матрасов.

Мы воспринимали это как игру. Что такое бомба в нашем детском сознании? Хлопок — и все в порядке. Но в какой-то момент воспитательницы даже начали репетировать взрыв. Нам разрешили сходить в туалет и сказали: «Если сейчас зайдет дядя, садитесь в уголочек и закрывайте руками голову». И он действительно туда зашел. Увидев, сказал всем вернуться. После этого мы поняли, что все серьезно. Больше мы уже не играли…

— А как реагировали дети? Была ли паника, крики, слезы?

— Честно говоря, паники не помню. Ее, как и слез и капризов, не было и потом. Мы просто притихли и наблюдали за тем, что происходит.

К тому времени был организован штаб спасательной операции, детский сад уже оцепили силовики, а в СМИ просочилась информация о том, что детей в заложники захватил Зюльков Александр Васильевич 1953 года рождения. Он потребовал московского адвоката Макарова, корреспондентов популярной программы «Взгляд» и привезти его медкарту.

Вскоре в детский сад приехали телевизионщики, которыми оказались оперативники, и мужчина дал им интервью. В штабе тем временем решили проверить, не лежит ли в сумке у мужчины муляж. Пока Зюльков общался с телевизионщиками, один из «корреспондентов» поднес к сумке газоанализатор. Прибор показал наличие тротила, то есть взрывчатка там была. Из-за этого план спецоперации пришлось корректировать.

Переговоры шли тяжело, но в какой-то момент в правоохранительных органах пришли к выводу: безопасный вариант эвакуации детей есть — через окно в туалете.

«Я едва не сорвала спасательную операцию»

Пока Зюльков разговаривал с «прессой» и изучал документы, учитель-дефектолог Наталья Сакина заметила в окне знак о том, что детей можно выводить в туалет. Малышей по одному, не спеша, начали заводить в уборную. Там уже было открыто небольшое вертикальное окно, и мужчины в гражданской одежде, взобравшись на второй этаж по пожарной лестнице, начали принимать детей.

— Я ведь едва не сорвала спасательную операцию, — говорит Маша. — Когда воспитательница прошептала мне: «Маша, иди в туалет», — я ответила: «Я не хочу!» Она повторила еще раз, я снова отказалась, и ситуация стала напряженной. Тогда она уже тихим, но приказным тоном заставила меня пойти туда. И когда я зашла, увидела, что из окна мне протягивает руки мужчина без формы. Я хоть и была маленькой, но понимала: у милиционеров должна быть специальная униформа — а тут просто дядя, который тянет ко мне руки. Один плохой дядя уже был в садике, и идти к другому я не хотела. Я стояла напротив него одна и не понимала, что же делать. Воспитательница уже вышла. Он очень торопил и все-таки еле-еле уговорил. Меня вытащили, а это второй этаж… Мне было страшно! Я схватилась за мужчин-спасателей, меня начали передавать от одного к другому и буквально отрывали от одежды, за которую я цеплялась.

В какой-то момент Зюльков заметил, что все идет не по плану. В группе, кроме него, остались лишь «журналисты», воспитатель и несколько детей-заложников. Поняв, что происходит, он попытался привести взрывное устройство в действие, но тут же получил несколько выстрелов в голову. Как писал журналист «Огонька», оперативники успели выхватить у мужчины дипломат и выбросить его в окно — оцепление находилось примерно в 40 метрах. Взрыва не произошло, никто не пострадал.

«Впоследствии было сообщено, что в „дипломате“ находилось порядка полутора килограммов взрывчатки в тротиловом эквиваленте и куча шариков от шарикоподшипников», — напишут в одном из репортажей.

Начальник штаба, бывший замминистра МВД Иван Юркин рассказал, что находившихся с Зюльковым оперативников спасло только чудо:«Тол [тротил] рассыпался, и детонаторы до него не доставали, так как находились в верхней части дипломата, где лежали шарики, которыми и был начинен дипломат».

Зюльков, как оказалось, был тяжело ранен. Его пытались спасти в больнице, однако он умер спустя пять часов, так и не придя в сознание.

«Вечером увидела по телевизору, как Зюлькову выстрелили в голову»

О том, как именно Машу спасли и в чьих руках она оказалась рядом с садиком, она уже толком не помнит. Спустившись на землю в своих белых носочках, девочка побежала по асфальту к машине скорой помощи, сотрудники которой поили и успокаивали детей. И вскоре она увидела заплаканную маму — на этом страшная история для Маши завершилась.

— Террорист… Это слово в те годы для Беларуси звучало немыслимо. А если учесть, что меня взяли в заложники в мамин день рождения… Для нее это было страшное потрясение. Я не представляю, как взрослые люди — родители других детей все это вынесли и пережили. Все были просто в шоке. Но мама, конечно, пыталась делать вид, что все хорошо: взяла себя в руки и повела меня домой.

Вечером мы сели смотреть новости по телевизору, и единственный кадр, который я запомнила, — это выстрел в голову. Оперативники пришли не с муляжом, а с настоящей камерой и все время вели съемку. Они продумывали операцию до мелочей, понимали, что идут на нее с огромным риском для своей жизни. Но главная задача была спасти детей. И они ее выполнили.

Спасло то, что бомба была собрана непрофессионально: погрешности в устройстве не позволили ей взорваться. Произошел хлопок, разлетелась начинка, однако детонации не произошло. Вся спецоперация прошла на высоком уровне, и за это огромное спасибо как сотрудникам милиции, так и нашим воспитателям (к сожалению, их имен я уже не помню), которые все время были с нами. Это наши герои.

— Сейчас, когда ты уже выросла и, возможно, не раз обдумывала ту ситуацию, как считаешь: он действительно пришел убивать? Или все же блефовал?

— Спустя столько лет я еще сильнее убедилась: он осознавал, что делал. Он пришел убивать и открыто заявлял, что должна пролиться невинная кровь за «огонь, воду и медные трубы», через которые он прошел. Этот человек шел на умышленное преступление.

«Какое-то время у меня была фобия преследования»

После произошедшего Маша вместе с мамой и братом уехали отдыхать в деревню. Позже она вернулась в сад, а затем и пошла в первый класс. Долгое время к этой истории ни в семье, ни в школе не возвращались и детали операции подробно не обсуждали.

— Впервые с просьбой рассказать о случившемся ко мне обратились спустя 10 лет, в 2006-м. Как я понимаю, тогда решили осветить нашу историю: в садике провели специальную встречу, наградили всех, кто был причастен к спасению детей, и установили на фасаде мемориальную доску.

— Как эта история повлияла на жизнь?

— Конечно, она не могла пройти бесследно. К мужчинам я стала относиться еще более настороженно. В те годы во многих подъездах еще не было кодовых замков, и, когда незнакомец заходил в дом, я сразу начинала думать: а вдруг это тоже плохой дядя? Какое-то время у меня даже была фобия преследования. Каждый год я проживала событие в садике заново. Когда была маленькой, думала: «Ой, хорошо, что все так закончилось!» А уже в старших классах, когда начала вспоминать и давать интервью, без слез говорить не могла. Даже сейчас тяжело — хотя, казалось бы, прошло уже 29 лет.

После школы Маша окончила Белорусскую государственную академию искусств. Работала видеооператором, педагогом по мастерству актера и сценической речи, менеджером по продажам, играла в народном театре, а еще вела собственную программу на радио — «Наши восьмидесятые с Машей Барановской».... Она рассказывает, что связи с ребятами, с которыми была в саду, она не поддерживает. О той истории публично высказывались лишь единицы. Ее мама тоже старается лишний раз не тревожить себя и на просьбу об интервью ответила отказом — настолько тяжело ей даются воспоминания о событиях 1996-го.

— Дома с мамой и братом тему инцидента в садике мы не поднимали до тех пор, пока ко мне не обратился первый журналист. Эта история была забыта и как будто вычеркнута из нашей памяти. Но многое я запомнила и со временем поняла: если есть возможность, я должна ее рассказывать — страшную историю глазами маленького ребенка. Ведь все эти интервью и тексты говорят о максимально правильных вещах: жизнь нужно ценить, дорожить каждым мгновением и быть осторожным.

Есть о чем рассказать? Пишите в наш телеграм-бот. Это анонимно и быстро

Перепечатка текста и фотографий Onlíner без разрешения редакции запрещена. ga@onliner.by