Кучу земли привезли накануне городские службы. Собирались разровнять, потом посеять траву. Люди с пакетами вынесли землю за пару дней, оставив несколько песчинок. Ни травы, ни любви, ни будущего в минском дворе — только пустое место.

…У «Востока» — примерно там, где сейчас уродуют город «Маяком Минска», рос сад. Когда я был школьником, мы рвали с деревьев яблоки и бросали от скуки на меткость. И вот однажды мужчина, который шел к метро, поймал меня за шиворот и ткнул в ухо: «Паршивец, разве ты эти деревья сажал?» Не сажал, но почувствовал себя обиженным, ведь сад был НИЧЕЙ.

По дороге в глубинку проезжали кукурузное поле. Початки были спелыми, колхоз не спешил их убирать, кукуруза была готова полечь. У поля насчитал 6 машин — люди помогали колхозу. Срезали украдкой, озираясь по сторонам, бросали в багажник. Правильно делали?

Мой внутренний нравственный компас сломался в Споровском экологическом заказнике. Мы заехали в деревню, чтобы поговорить со злостным «вором-рецидивистом», 80-летним дедом. Дед был похож на паука, его дом был укутан сетями, из усов торчали рыболовные крючки. Формально старик крал у государства рыбу — выходил на лодке в период запрета, не оформляя разрешений. Браконьерил, хотя сам так не думал, потому что плевать хотел на заказник с его правилами. Он появился здесь тогда, когда не было заказников, а страна называлась иначе. А еще не считал свою пенсию суммой, на которую можно выжить. На деда составляли протоколы, он снова брался за свое… А я думал, имеет ли человек право брать то, что еще недавно было НИЧЬИМ.

В нашей экспериментальной социальной системе на этот вопрос давали четкий ответ на протяжении сотни лет. Государство сажало за колоски, а народ сопротивлялся и колоски уносил домой. Это стало таким заразительным дельцем — стащить что-то у государства, трудового коллектива, из общего подъезда, из хлева, что уже и остановиться в 21-м веке было нельзя. Оправдывая себя, будто компенсируют трудную долю, граждане выносили из магазинов тампаксы, носки, снимали с перекрестков дорожные знаки, а с улиц тянули в спальни люки — про запас. Кто покруче — вагоны уводил. И все считали это делом почти что праведным. Око за око, как вы нам — так и мы.

Я вот было думал — в этой массовой народной клептомании виноваты коммунисты, подорвавшие веру в коллективную собственность, общественное благополучие и справедливое государство. Но ведь государство в лице его временных управленцев не воспринимается как некая абсолютная максима нигде в мире. И в Польше, и в Италии, и в Великобритании ворчат на тех, кто рулит. Разница в том, что между временным чиновничеством и страной там видят разницу. А в Беларуси — нет. Тут или свое, или государственное, то есть — ничье. То есть — ноль. НАШЕГО здесь нет.

И вот весенним вечером, когда замолкли птицы, по небу проплыло облако-бублик, а мальчик в черной шапке улыбнулся в азарте акту воровства, в городе Минске родился еще один нулевой человек. Он может далеко пойти, этот маленький нолик — в начальники управления, в председатели комитетов, а то и дальше.

Один мой знакомый говорит так: умножь на ноль, отними от ноля — будет ноль. А значит, все окей: бери государственное и общественное, хватай, кусай — каждый сам за себя! Они ограничили лимит по посылкам, а я возьму и не оплачу техосмотр, рассуждает он. Чиновники строят коттеджи и дворцы, почему бы не взять домой пакет песка или камушки с клумбы? Вся эта не новая философия «симметричного ответа», расцветающая пышным цветом, видится мне опаснее любой девальвации и гиперинфляции. Мы так разобщены, что стали гиперэгоистами.

...Смотрю в окно: кто-то спер скворечник с березы у детской площадки. Прикатился нолик и подумал: тоже вроде бы НИЧЬЕ. А птички пусть летят в другие края.

Читайте также:

• Бизнесмен Александр Кнырович: соцсети и «офисный планктон» несовместимы?

• Экономист Дмитрий Крук: низкая инфляция в этом году — не повод для радости. Есть проблемы посерьезнее

• Мотоциклистка Екатерина Архипович: не «хрустики» или «мотоводятлы», а живые люди