Было бы неосторожно утверждать, что причиной возникновения безвкусицы, или агрогламура, стала так называемая российская экспансия, причем еще с дореволюционных времен. Мы видели, насколько по-разному развивалась архитектура в бывших землях Российской империи, яркий пример тому — Финляндия, которая в свое время являлась ее частью. В конце XIX века именно русский классицизм задал направление и тон северному финскому классицизму, который перерос в тот самый знаменитый белый функционализм, после прославивший скандинавский дизайн. То есть это пример того, что российская архитектура не только не портила национальный колорит, но даже придала ему определенный толчок к развитию.

Что касается Виленской школы, о которой упоминает Александра, то, на мой взгляд, так или иначе, если не российским, то любым иным течением она была бы задавлена. Если посмотреть на виленскую архитектуру конца XIX века, вы увидите неоготику и средненькое копирование хороших образцов немецкой готики. О возрождении чего-то самобытного даже речи не шло.

Но давайте посмотрим, что происходило дальше. В Москве до революции появляется функциональный модерн, а после начинается советская эпоха в архитектуре. Это, конечно, сложный и неоднозначный период. Появившийся при рождении новой страны авангард вскоре был задушен новыми веяниями в политике в 1930-е годы, когда выбрали курс на освоение классического наследия. Впоследствии, в 1955 году, началась борьба с архитектурными излишествами, которую затеял Хрущев, она привела к массовой индустриализации архитектуры. Это, конечно, была ошибка — в стране поставили архитектуру на заводской, массовый поток, города погрязли в типовом индустриальном домостроении, которое уже в 70-е годы вызвало шквал негатива и отторжения.

И вот здесь мы приходим, на мой взгляд, к пониманию, откуда возник агрогламур. Нас всех раздражали серые, безликие города, поэтому, когда во времена перестройки началось строительство нового капиталистического общества, сразу наметился процесс привнесения в архитектуру разнообразия. И совершенно естественно, что, долгое время зажатые в минимализме, мы начали играться стилями, приходя в себя после целой эпохи дефицита. Возможно, мы неосознанно старались окружить себя «шиком» в том недалеком понимании, что сформировалось во время «подглядывания» за загнивающим западом через «железный занавес».

Как годами голодавший человек начинает при изобилии есть все без разбора, так и мы не смотрели на то, что используем при проектировании, строительстве, отделке интерьеров. После периода серости настала эпоха ярких цветов, символов достатка. «Наесться» не получается до сих пор.

Не соглашусь я и с утверждением Александры о том, что советской белорусской архитектуре от рождения было уготовано второсортное место по отношению к архитектуре Москвы и Ленинграда. Например, этажность главного минского проспекта была выбрана невысокой не из-за местечковости, а из практических соображений. Городу, в котором после войны осталось 100 тыс. человек населения, тогда не требовалось большего. К слову, уже тогда была запроектирована большая «сталинская высотка» на Октябрьской площади, на месте нынешнего Дворца республики, но проект так и не успели реализовать.

Дальше — больше. С 20-х годов прошлого века в Минске работали всесоюзно известные архитекторы, такие как Георгий Вегман, Григорий Бархин, Моисей Гинзбург, Ной Троцкий. Восстанавливать послевоенный Минск приехал ведущий московский архитектор Михаил Барщ и яркий представитель ленинградской школы Михаил Парусников. И к слову, именно в Минске этим звездам давалось больше творческой и финансовой свободы, так как в Москве был ближе административный и идеологический контроль.

С 1955 года белорусская архитектура начала формироваться самостоятельно и в какой-то момент вышла на достаточно высокий уровень. В 1970-х годах, наоборот, скорее московская школа воспринималась как провинциальная, а прибалтийская, ленинградская, белорусская ушли в авангард. Здания этого периода — корпус БНТУ, «дом с корабликом» у метро «Фрунзенская», ансамбль, созданный на проспекте Победителей, — говорят сами за себя. Что там говорить, в Минске успешно реализовывалась идея создания трех зеленых диаметров, чем не мог похвастаться ни один город Советского Союза.

Подводя итог, скажу: на мой взгляд, причины возникновения агрогламура уходят в советский дефицит и потерю вкуса на определенном этапе. Хоть архитектура, мебель, дизайн 70—80-х годов прошлого века вызывают у нас сегодня ностальгию, они были, скажем честно, ужасными. Минимализм, который долгое время навязывался сверху, у многих теперь вызывает устойчивый рвотный рефлекс, ассоциируясь именно с периодом серости и безвкусия. Думаю, пройдет еще поколение, прежде чем настанет период сытости, при котором наконец-то термин «агрогламур» станет частью истории.